Первое правило любви


Название: Первое правило любви
Автор: Клофелия
Бета: jotting (coeurl)
Размер: миди, 6874 слова
Пейринг/Персонажи: Гриффит/Шарлотта, односторонние король/Шарлотта и Гриффит/Соня, Ширке
Категория: гет
Жанр: драма
Рейтинг: R
Краткое содержание: Любая уважающая себя принцесса, у которой пока нет рыцаря, его придумает, а затем обязательно оживит.
Предупреждения: AU, инцест, POV Шарлотты



– Теперь поговорим о том, что такое электрический чайник и почему его не надо бояться, – продолжает лектор.
Я не боюсь чайника. Я боюсь, что сломаю в нем что-нибудь, если попробую нагреть воду. Лектор говорит, чайники делают так, чтобы их было сложно испортить, но мне все равно неспокойно.
Мы ходим на курсы вторую неделю, я и еще десяток тех, кого аниматоры вернули к жизни. На первом занятии нам сказали, что люди, благодаря которым мы здесь находимся – те же колдуны и ведьмы, только у них такая вот специализация: возвращать мертвых. Когда-то эти волшебники звались некромантами, но потом они возмутились и написали правительству письмо с просьбой официально переименовать их профессию. Некроманты вдыхают жизнь в трупы, объяснялось в бумаге, тогда как аниматоры работают с сохранившимися фрагментами тел, создавая человека заново. Это немного напоминает клонирование – еще одно слово, которое нам не рекомендуется употреблять.
– Оно звучит недостаточно толерантно, Шарлотта, – втолковывал мне лектор.
Меня воссоздали по кучке костей, обнаруженных в фамильном склепе. Аниматор добавил по вкусу щепотку пепла, горсть пыли и много всякой другой дряни, потому что закон сохранения материи еще никто не отменял. Мыслящая пыль, вот кто я. Не знаю, звучит ли это более толерантно, чем «клон». Наверное, нет.
Нам рассказывают о союзе магии и технологий, о том, как пользоваться кредитными картами и вызывать лифт, о том, что планета вертится, и еще о куче вещей, и все это с трудом укладывается у меня в голове. Я веду конспект. Аккуратно записываю в зеленый блокнот с позолоченными срезами страниц историю мира, единицы измерения, перечень самых распространенных лекарств. Перо у меня странное: его не нужно макать в чернила.
Я чувствую себя ужасно глупой.
Остальным немного проще – или сложнее, как посмотреть. Они, в отличие от меня, помнят все подробности своей прошлой жизни. Я не помню почти ничего. Смутные тени, танцующие в пламени свечей – вот все, что у меня осталось. Это довольно редкий случай, так заверил аниматор.
– Зато ты быстрее других привыкнешь к здешним порядкам, – пообещал он.
Я и впрямь привыкаю. К чайникам, к говорящему ящику с новостями, к блестящим самоходным повозкам, которые называются как-то на «а» – нет, не аниматоры. Привыкаю носить все те вещи, в которых поначалу чувствовала себя раздетой. Некоторые девушки из группы уже начали щеголять в новомодных коротких юбках, подражая тем, кто родился в этой эпохе, но папа никогда не разрешит мне купить такую, да я и сама не хочу.
Я хожу на занятия в платье цвета слоновой кости, подол которого уже несколько раз прищемляли ножками стульев. Мое место – рядом с окном, и в хорошие, солнечные дни оттуда виден кусочек голубого неба. Все остальное пространство занимает высокая стена. Когда становится совсем скучно, я считаю, сколько там кирпичей, но все время сбиваюсь на третьем десятке.
– Шарлотта, не отвлекайтесь, – говорит лектор. – Как вы будете включать плиту, если сейчас меня не выслушаете?

***


После занятий меня забирает папа. Он так и не научился водить самодвижущуюся повозку, но ему и не нужно. У него достаточно денег, чтобы платить шоферу.
– Хотя бы это осталось неизменным, – любит повторять он.
Через полчаса после того, как я очнулась в лаборатории, он рассказал мне, что в прошлой жизни был королем и правил очень мудро. Поэтому его возвратили в нынешнюю эпоху. Подобные вещи никогда не делаются без причины, ведь услуги аниматоров стоят очень дорого.
– Насколько дорого? Как дворец? – спросила я.
Мне было сложно представить что-то более масштабное.
– Да, – ответил папа, – примерно как дворец.
Его не только вернули к жизни, но и назначили на ответственную должность. Первый заместитель мэра, вот как она называется. Я специально выучила, чтобы сделать папе приятное.
Пока мы едем, он расспрашивает о моих успехах, которые, если честно, оставляют желать лучшего. Потом треплет меня по голове. Мы с ним расположились на заднем сиденье; шторка поднята, и шофер нас не видит.
– Ты у меня молодец, – ободряет папа.
Он берет меня за руку. Подвеска на браслете, который я ношу столько, сколько себя помню, тихонько звенит. Когда мне приходится подолгу писать, рука немеет от тяжести золотого обруча, плотно охватывающего запястье, но я терплю. Папа просил меня никогда не расставаться с этим украшением. Он сам надел браслет мне на руку, сразу после того, как аниматор закончил колдовать над моим телом. Это вроде как доказательство нашей связи. Кроме отца, у меня никого нет. Маму не сумели вернуть. Такое иногда случается.
Какая-то незаметная деталь, от которой, должно быть, откололся кусочек, иногда царапает мне руку острым краем. Это немного неприятно, но я терплю. Можно было бы снять браслет и посмотреть, что именно не в порядке, но он защелкивается на замок, а ключ папа держит при себе. Не знаю, где именно, и спрашивать не хочу. Не вижу смысла.
Первое правило любви: она приносит боль. Если что-то и въелось мне в память с прошлой жизни, так только это убеждение.
Автомобиль – теперь я вспомнила, что он так называется, – останавливается перед нашим домом. Я думаю, это хороший особняк, а вот папа вечно на него ругается. Ворчит, будто здесь слишком низкие потолки и мало слуг. Как по мне, их вполне достаточно, но я не пытаюсь спорить.
Мне нет нужды учиться включать плиту. В этом доме все за меня делают другие. Горничная встречает у порога, когда я, поцеловав отца на прощание, поднимаюсь к себе в комнату, и помогает снять пальто. Еще одна горничная приносит обед и ставит на кровать низкий столик, чтобы я могла есть, не вставая с постели. Вообще-то я не настолько устала, но мне неловко просить ее перенести еду на стол.
– Что-нибудь еще? – спрашивает она.
– Нет, спасибо.
Закончив с трапезой, я ложусь поверх одеяла. Под потолком мерно покачивается кружевной абажур. Я смотрю на него, пока глаза не начинают слипаться, и незаметно для себя проваливаюсь в сон.
Мне снится поле, где только что отгремел бой. Земля, красная от пролитой крови, оборванные знамена, которые втоптали в грязь, трупы, глядящие в небо пустыми глазами. Большая облезлая ворона лениво перелетает от тела к телу: у нее сегодня пир. Я отвожу глаза, но все же успеваю заметить чью-то отрубленную руку, еще сжимающую меч.
Здесь холодно. Ледяное дыхание зимы касается рук, обжигает лицо. Прекрасный рыцарь в белых доспехах, остановившийся рядом со мной, протягивает свой плащ, чтобы я не замерзла. С моих губ срывается прерывистый вздох. Я знаю этого человека, но что-то мешает мне вспомнить его имя. Тонкая ладонь, закованная в броню, касается моей щеки, и от этого становится теплее, хотя должно быть наоборот.
– Держись, – говорит он, – мы и сейчас, увы, не умрем.

***


Сегодня отец встретился с горожанами, провел два важных совещания и побывал на стройке. А что сделала я? Начала вышивать портрет рыцаря из своих снов. Никакого более подходящего сюжета придумать не удалось.
У меня нет ни воображения, ни таланта, ни еще каких-нибудь выдающихся качеств. Этот мир прекрасно обошелся бы без моего присутствия. Я здесь только потому, что папа заплатил за мое возвращение. Лишний элемент, бракованная деталь мозаики, которой не нашлось места в общей картине – это все я.
Занятия нынче ведет практикующая ведьма. Она младше меня, но у нее есть личный ассистент: другая девушка, более взрослая, которая сидит на столе, болтая ногами.
Ведьму зовут Ширке, ее помощницу – Соня. У обеих на тыльной стороне ладоней красуются маленькие зеленые метки, знак всех, кто появился в мире второй раз. Наверное, они хорошие колдуньи, иначе бы их не вернули.
Я пишу их имена в блокноте и дважды подчеркиваю.
– Сорок лет назад неизвестный ранее вирус уничтожил больше половины населения мира, – читает Ширке.
Ее голос звучит на удивление буднично. Кто-то из слушателей уже отложил бумагу и теперь поглядывает на часы.
– Уровень развития магии, достигнутый к тому моменту, спас цивилизацию от краха. Чтобы ускорить восстановление экономики, некоторые страны легализовали деятельность аниматоров, ранее запрещенную законом.
Ширке запинается, роется в своих записях, и я понимаю, что у нее все-таки маловато опыта. Мне хочется поддержать ее. Я поднимаю руку.
– Правительство решало, кого вернуть к жизни, так? – спрашиваю я.
Она улыбается, обрадовавшись нежданной помощи.
– Ну, почти. Они много кого хотели возродить, – Ширке сбивается с официального тона, говорит своими словами, – но мало было раздобыть останки. Тела часто оказывались заражены вирусом. Под конец возвращали почти всех, кого нашли в склепах.
Она увлекается и, отбросив бумаги, с жаром рассказывает, в каких условиях лучше сохраняются кости, как с них снимают отпечаток личности владельца и насколько сложна такая процедура. Все это, наверное, интересно, но я не вникаю в подробности.
У нашей семьи был склеп, добротная каменная усыпальница, почти не пострадавшая от времени. Я видела ее на этих современных картинках, как они там называются. Значит, папе просто повезло?
Я трясу головой и запрещаю себе выдумывать всякие глупости. Моего отца вернули, потому что мир нуждался в его талантах, и точка. Папа сам так говорил. Разве стал бы он мне врать? Конечно, нет.
Соня смотрит с плохо скрываемым сочувствием, словно прочла мои мысли. У нее странные глаза, слишком большие для такого худенького лица и выпуклые, как у рыбы. Я отворачиваюсь.
Вечером за мной приезжает только шофер. От него я узнаю, что папа задержался на работе, и это немного успокаивает. Я говорю себе, что у него важное и полезное дело. Что его труд нужен обществу. В конце концов, мне удается в это поверить. Для надежности я еще несколько раз повторяю все перед сном, чтобы не забыть.
Мне снова снится эхо былых сражений, и тот же рыцарь бережно кладет ладонь на мой лоб, стирая все печали. Я вглядываюсь в лицо своего защитника, стараясь запомнить каждую черточку: глаза цвета ясного неба, яркие чувственные губы, чуть вздернутый нос. Ветер треплет серебристые кудри рыцаря. Светло-серые снежинки, которые оседают на его волосах и щекочут шею, не спешат таять. Мне требуется время, чтобы понять: это не снег, а пепел падает сейчас с небес.
Я не чувствую страха, напротив, мне спокойно, как никогда. Кажется, здесь, в этой звенящей тишине, сокрыто все, что я так долго искала, и я непременно обрету это, стоит подождать еще немного.

***


На следующий день, возвратившись домой, я поднимаюсь в свою комнату и застаю там отца. Напряжение висит в воздухе, но я не сразу замечаю, что случилось неладное, и это ошибка. Наверное, следует извиниться, неважно, за что, и выиграть хотя бы несколько секунд. Увы, я понимаю это только тогда, когда отец подходит ко мне, трясет за плечи и тычет что-то под нос. Пахнет луком и вином; я пытаюсь отвернуться, но папа хватает меня за подбородок. Я смотрю в его глаза, покрасневшие от ярости, и даже не успеваю толком испугаться, потому что все происходит слишком внезапно.
– Что это? Что?! – повторяет он.
У него в руках вышивка, которую я начала накануне. Контуры фигуры лишь слегка намечены, но в переплетении мерцающих серебристых нитей можно узнать длинные вьющиеся волосы и рыцарский доспех.
– Это выдумка, – оправдываюсь я. – Сказка, понимаешь? Просто глупая сказка, которую я придумала, чтобы было не так тоскливо.
– Не ври!
Он встряхивает меня так, что, кажется, голова сейчас оторвется. Пальцы с силой впиваются мне в плечи: не вырваться, не убежать. Запоздалый страх подкатывает к горлу, накрывает удушливой волной.
– Как была шлюхой, так и осталась, – шипит отец. – Я все сделал, чтобы вытащить тебя, и чем ты мне отплатила? Снова спуталась с этим мерзавцем!
Скомкав вышивку в кулаке, он трясет ею. Перед глазами у меня все плывет. Ладони, которые я держала у груди в тщетной попытке защититься, вдруг сжимаются в кулаки. Я не успеваю ударить отца, не успеваю даже подумать об этом, но, наверное, в моих глазах мелькает тень дерзости. Он сдавленно рычит и бьет меня по лицу. Щеку словно опаляет огнем. Я отшатываюсь, с трудом удержав равновесие, а отец смотрит на меня, потом на свои пальцы, и почти сразу начинает пятиться к двери.
Вышивка, которую он сжимал, падает на пол. Я слышу, как снаружи щелкает засов, запирающий дверь, а потом вдруг обнаруживаю себя сидящей на ковре, в самом дальнем углу комнаты, хотя не помню, как там оказалась. Колючий ворс царапает ладони, но я почти не чувствую этого, как не чувствую жжения от удара: в груди бушует пожар, по сравнению с которым все эти искорки боли ничего не значат.

***


– Если бы вы узнали, что на свете жил человек, способный сделать вас счастливой… – я сбиваюсь, но тут же продолжаю, пока меня не успели перебить: – Один-единственный человек, которому это было по силам, понимаете?
Ширке, кажется, не понимает, но находит в себе силы кивнуть. Я ужасно виновата перед ней: мало того, что задержала после занятий, так еще и не могу внятно объяснить, чего хочу. Хорошо, что она такая терпеливая.
Я обвожу взглядом ряды стульев. Если не считать нас, в классе только Соня, которая собирает записи. Вязаная кофта с широким вырезом то и дело сползает, обнажая худые ключицы, и Соня дергает плечами, чтобы вернуть ее на место.
Присутствие ассистентки немного напрягает. Сегодня она весь день таращилась на меня, заставляя краснеть и отворачиваться. Я замазала пудрой синяк, проступивший на лице, но что, если вышло не очень хорошо, и она обо всем догадалась? Нет, сейчас надо думать не о том. У меня нет времени переживать из-за ассистентки.
– Так вот, если бы вы знали, что такой человек существовал, вы бы попытались выяснить что-то о нем?
Ширке задумывается, но только на миг.
– Да, наверное, – говорит она. – А почему вы интересуетесь?
– Я хотела узнать, можете ли вы навести справки об одном мужчине. Мне больше некого попросить. Он рыцарь, у него белый плащ и длинные серебристые волосы, а глаза синие, как…
Я не успеваю договорить. Соня роняет все свои бумажки, и они сыплются на пол, но ей, похоже, на это плевать.
– Гриффит! – выпаливает она и смотрит на меня не то с восхищением, не то с ненавистью. – Это Гриффит. Я все ждала, вспомнишь ты или нет. Стоило догадаться, что он не из тех, кого можно забыть.
Прежде, чем я соображаю, что к чему, Ширке мягко, но решительно вмешивается. Она просит Соню сейчас же замолчать, а потом поворачивается ко мне, и я вижу, что она сосредоточенно хмурится, покусывая губу.
– Вам лучше не спрашивать об этом, – советует она.
– Почему?
Ширке смотрит на меня с долей жалости, но ее голос звучит на удивление твердо:
– Гриффит чуть не уничтожил мир. Все считали его спасителем, храбрым воином в сияющей броне, но душа этого человека была черна. Сейчас его имя предано забвению, и поделом. Не пытайтесь это изменить.
Она замолкает, словно устыдившись своей гневной отповеди. Мне сложно поверить в то, что она сейчас сказала. Это не может быть правдой. Наверное, она перепутала моего Гриффита с каким-то другим человеком, которого звали так же.
– Вы ошибаетесь, – я смотрю ей прямо в глаза, надеясь, что она отведет взгляд, но Ширке даже не моргает.
– Я бы хотела ошибиться, – совсем по-взрослому вздыхает она. – Увы, реальность редко считается с нашими желаниями.
Не зная, что еще сказать, я отворачиваюсь и смотрю в окно, на кусочек лазурного, непорочно чистого неба. Золотистые пылинки танцуют в лучах света, заливающего комнату, и эта неуместная идиллия действует на меня так, что, кажется, я вот-вот заплачу. Кое-как мне удается выдавить несколько слов благодарности. Ширке кивает, подает мне руку, а затем идет к выходу.
Сейчас я слишком ошеломлена и плохо понимаю, что происходит, а потому не сразу реагирую, когда Соня, поравнявшись со мной, пихает мне в руку клочок бумаги. Пальцы машинально разворачивают его. Там несколько корявых цифр и приписка: «Это мой номер телефона». Видимо, по мнению Сони, я слишком глупа, чтобы понять ее шифр без подсказки.

***


В голове у меня сумбур, и я несколько раз прижимаю ладони к вискам, надеясь хоть немного собраться с мыслями. Руки ледяные, а голова пылает. Я почти не помню, как шофер довозит меня до дома. Не хочется возвращаться, но нужно, потому что больше мне некуда пойти.
Я сижу, сижу, сижу, потом подбираю вышивку, которую накануне отец швырнул в угол, прячу ее и ложусь. Не знаю, сколько времени проходит. Я тру глаза, надеясь заплакать, но они остаются сухими. За окном постепенно сгущаются сумерки, и сторож проходит вдоль ограды, зажигая фонари. Тени деревьев падают на стены; причудливые изломы веток чем-то похожи на водоросли, и потому кажется, будто я на дне моря, а надо мной мерно течет вода. Толща соленой воды, океан непролитых слез, набиравшийся по каплям много-много тысяч лет.
Услышав стук в дверь, я не реагирую. Да и что бы я сделала? Она заперта снаружи, а ключа у меня нет, так что я просто жду, пока тот, кто пришел, отопрет засов. Раздается щелчок, и в проеме возникает темная фигура.
– Отец, – выдавливаю я, удивляясь, как слабо звучит голос.
Он подходит молча, садится на кровать рядом со мной. Из-за того, что комнату освещает только уличный фонарь, я не могу разобрать, какое у папы выражение лица, да мне и нет до этого никакого дела. Пожар, сжигавший меня вчера, погас, уступив место тупому безразличию.
– Шарлотта, – отец тянет меня за руку, вынуждая сесть, – послушай, пожалуйста. Я так виноват перед тобой, но ты должна меня понять. Я не сдержался, потому что боялся потерять тебя.
Его влажные пальцы слегка дрожат. Мне противно, но я заставляю себя терпеть, и моя ладонь лежит в его ладони, безвольная, как медуза.
– Ты ведь простишь меня? – допытывается папа.
Теперь он совсем близко, и я вижу морщины вокруг его глаз, зрачки, расширенные до предела, слипшиеся ресницы. Борясь с собой, чтобы не отодвинуться, я киваю.
– Вот и хорошо, – бормочет он, наклоняясь к моему уху. – Главное, пообещай, что забудешь про Гриффита.
– Да, – выдыхаю я, хотя это ложь.
Отец притягивает меня к себе, обнимает за плечи свободной рукой. Сквозь тонкую ткань платья я чувствую, как запонка на его манжете острым краем упирается в кожу, и, не выдержав, все-таки дергаюсь. Его хватка становится крепче. Кажется, еще немного, и у меня затрещат кости.
– Гриффит – подлец, – настойчиво произносит папа. – Он испортил мое сокровище, он хотел забрать его, но это в прошлом. Теперь он гниет в могиле, а я здесь, с тобой. Ты ведь любишь меня, Шарлотта?
Дыхание со свистом вырывается из его рта, ладонь скользит ниже, останавливается напротив сердца. Я снова пытаюсь вырваться, но он не пускает. Его рука все настойчивее мнет мою левую грудь, и я с ужасом понимаю, что это откровенная ласка. Возбужденный член упирается мне в бедро. Это слишком дико, чтобы быть правдой, но это происходит, и меня трясет от отвращения.
Я кричу, но отец затыкает мне рот. Отчаянно не хватает воздуха, перед глазами плывут круги. Надо отбиться, но как? Отец заваливает меня на кровать. Потолок мерно качается перед глазами, то приближаясь, то удаляясь. Как сквозь сон, я чувствую вздрагивающие пальцы на своем горле, слышу треск рвущейся ткани. Одна пуговица отлетает и катится по полу. Дышать больно, позвать на помощь невозможно. Отец шарит руками по телу, задирает подол, сует ладонь мне между ног.
– Ты такая красивая, – судорожно шепчет он. – Так похожа на свою мать…
Я извиваюсь, стараясь свести колени, но ничего не выходит. К горлу подкатывает тошнота, а в желудке скручивается тугой комок ярости. Отец чуть отстраняется, возится с застежкой на штанах. Крошечная заминка, несколько секунд на то, чтобы вытащить перевозбужденный, налившийся кровью орган, но мне хватает этих мгновений. Собрав все силы, я вырываюсь и тут же перекатываюсь на другую сторону кровати. Отец слепо тянется за мной, его руки комкают покрывало. Новая волна тошноты, сильнее прежней, накрывает меня, и я прижимаю ладонь ко рту, чувствуя, как горчит слюна.
– Шарлотта! – зовет отец.
Теперь можно кричать, и я кричу. Захожусь воплем, впиваюсь ногтями в мерзкую рожу, искаженную гримасой похоти, оставляю глубокие следы. Отец сдавленно шипит. Я бью, не глядя, и попадаю во что-то мягкое. Он сгибается от боли. Тени от веток скользят по комнате, сплетаются в дикой пляске… Теперь я почти свободна, осталось немного. Я пинаю отца, заставляя скатиться с кровати, и спрыгиваю следом. Только бы хватило сил дотащить его до двери! Он не сопротивляется, просто висит у меня на руках, обмякнув, как мешок с зерном.
Почему никто не пришел на мои крики? Мысль мелькает и забывается. Вытолкав отца за дверь, я закрываю ее и для надежности припираю тумбочкой.
Меня трясет. Браслет оттягивает руку. Я тереблю его, пытаясь снять, но ничего не выходит: острый край только сильнее впивается в запястье. Наверное, следовало обыскать отца и взять ключ, но в тот момент я ничего не понимала.
Платье разорвано, один лоскут печально свисает вниз. Мое любимое платье. В чем же я теперь буду ходить на лекции? Пустят ли меня туда, узнав, что я сделала? У меня под ногтями запекшаяся кровь. Я чувствую себя ужасно грязной; кажется, какая-то смрадная дрянь въелась в кожу и не отмоется, даже есть тереться мочалкой до красноты.
– Гриффит, – шепчу я, как молитву, утыкаясь лбом в колени.
Тишина обнимает меня. Я погружаюсь все глубже и глубже, темная вода наполняет легкие, и нет никого, кто мог бы помочь.

***


Соня берет трубку почти сразу.
– Я знала, что ты позвонишь, – бросает она вместо приветствия. – У тебя есть зелень?
– Что?
– Ну, зелень. Деньги. Ты совсем глупая? Аниматоры не работают за здорово живешь. Я хотела продать часы, чтобы внести задаток, но Ширке их спрятала. Прикинь? Нет, круто, что она поручилась за меня три года назад, я ей благодарна, но тырить мою вещь – это перебор. Часы мне подарили, и я имею право делать с ними все, что хочу, так я ей и сказала…
На курсах с нами говорили нарочито медленно, правильным языком, чтобы было проще, а Соня тараторит, проглатывая окончания. Заметно, что она уже привыкла к этой эпохе. Слова сыплются, как бусины, и я поневоле теряюсь.
– Не молчи, – торопит она.
Я говорю, что деньги есть. Мне повезло: отец, не признающий новых технологий, хранил все сбережения дома, в ящиках письменного стола. Один из них оказался не заперт. Я выгребла все, что там было. Никогда не видела такую кучу банкнот. Наверное, на них можно купить дом, но он мне не нужен. Мне нужен Гриффит.
– Можешь найти аниматора? – спрашиваю я Соню.
– Те, у кого есть лицензия, пошлют меня ко всем Апостолам, – ее голос звучит раздраженно, как будто она злится, что вынуждена объяснять столь очевидные истины. – Я знаю типа, которому все равно, кого воскрешать, но он дерет за работу вдвое больше других. Потому я не смогла заплатить, понимаешь?
Я понимаю. Она вернула бы Гриффита сама, если бы была в силах, но вместо этого вынуждена сотрудничать со мной. Может, вот она, причина ее гнева?
– У меня хватит денег, – обещаю я.
– И то ладно, – снисходительно тянет Соня. – Я уж думала…
Гудок автомобиля заглушает ее слова. Я прикрываю трубку рукой. У меня немного дрожат пальцы; хочется запрокинуть голову и смеяться, пока не перехватит дыхание.
С тех пор, как мне удалось сбежать из дома, я будто пьяна. Посетители трактира, или как там сейчас называются такие места, оглядываются на меня: кто с осуждением, кто с интересом. Я заставляю себя держать голову высоко. На мне оранжевый свитер, который я нашла в глубинах шкафа, и пышная ярко-зеленая юбка выше колен. Кажется, все в зале смотрят на мои ноги, но я гоню мысли об этом.
Ветер холодит кожу. Здесь, на открытой площадке перед трактиром, довольно прохладно, но я с наслаждением вдыхаю воздух, остро пахнущий солью и пряностями. Я свободна и могу делать все, что хочу. У меня есть ключ от комнаты на постоялом дворе, сумка с деньгами, и скоро будет Гриффит, который станет моим защитником. Тогда я окончательно забуду, что такое страх. Он еще живет в моей крови, заставляет вздрагивать, услышав за спиной тяжелые шаги, и сторониться мужчин, издали похожих на отца, но скоро это останется в прошлом.
Никто больше не сможет причинить мне боль. Папа наверняка ищет меня, но с Гриффитом ему не справиться. Нужно лишь продержаться несколько дней, пока аниматор не завершит работу.
Я смогу. Я выстою.
– Остался один пустяк, – голос Сони прорывается сквозь городской шум. – Я не знаю, где хоронили Гриффита. Все говорят разное. Есть гробница в Мидланде и еще две. Какую вскрывать?

***


Первое, что я вижу – ошейник из полированного металла, тяжелый даже на вид, и тонкие нервные пальцы, все в пятнах от зелий, которые защелкивают его на Гриффите. Остальное будто застлано туманом. Приходится сделать над собой усилие, чтобы рассмотреть серебристые волосы, безжизненно свисающие вдоль лица, полуприкрытые глаза, изогнутые в страдальческой усмешке губы. Гриффит сидит, прислонившись к стене, и в его позе мне чудится что-то неестественное, как будто аниматор силой заставил его сесть так.
Я ждала этого дня так долго, что почти потеряла счет времени. Неделю назад мне перестали сниться сны. Час назад меня покинули все мысли; я просто сидела в коридоре, уставившись прямо перед собой, и машинально сжимала руку Сони.
Нам только что разрешили войти сюда, но я стою в дверях, не двигаясь, не зная, что делать дальше. Соня отталкивает меня, подбегает к Гриффиту. Я слышу ее рыдания, но они словно доносятся сквозь подушку. С потолка льется голубоватый свет, слишком яркий, чтобы можно было выдержать долго.
Я моргаю, и пространство вдруг заливает красным. Становится душно. В каморке, расположенной под первым этажом жилого дома, нет ни одного окна. Ноги отказываются меня держать. Я мотаю головой, пытаясь вырваться из этого кошмара, а потом вдруг замечаю, что сжала зубы и прокусила себе щеку до крови. Медный привкус во рту слегка отрезвляет.
Открыв глаза, я понимаю, что лежу на чем-то твердом, и вижу склонившегося надо мной аниматора. У него в руках склянка с вонючим раствором, которую он сует мне под нос. Я морщусь и отворачиваюсь. Потолок почему-то гораздо выше, чем должен быть.
– Встать сможешь? – спрашивает аниматор.
У меня не получается ответить. Он поднимается, оставив меня. Холодок крадется по спине, подбирается к сердцу. Полы здесь ледяные.
– Поваляйся пока, – аниматор достает мобильный, равнодушно тыкает в экран, как будто ничего не случилось. Каждое нажатие отзывается легким щелчком, похожим на клекот какой-то диковинной птицы.
– Извините, – выдавливаю я.
– Ничего. Думаешь, ты первая? Тут каждую неделю кто-то грохается в обморок. Тебе еще повезло, что я успел подхватить. В прошлом месяце дамочка стукнулась башкой о край стола. Я ей потом восемь швов наложил.
«Как правило, аниматоры помимо обучения магии получают медицинское или психологическое образование», – мелькает в памяти строчка из конспекта. Я поворачиваю голову. Гриффит все так же сидит на белом полированном столе, Соня примостилась рядом. Оба смотрят на меня, но я не могу догадаться, о чем они думают.
В горле совсем сухо. Я сглатываю и пытаюсь сесть.
– Помочь? – вдруг спрашивает Гриффит.
Он говорит тихо, почти шепотом, как будто ему больно повышать голос. Я не успеваю ничего ответить, а он неловко соскальзывает со стола, оставив Соню, и идет ко мне. Плитки, которыми выстлан пол, слегка поскрипывают под его ногами. Шаг, еще один… Гриффит опускается на колени рядом со мной и протягивает руку.
Он совсем не такой, как я видела во сне. Он гораздо лучше. У него длинные черные ресницы, словно нарисованные тушью, и синие глаза, и пахнет от него чем-то нездешним. Никогда раньше не встречала человека, на которого было бы больно смотреть из-за его красоты, но Гриффит именно такой: слишком совершенный, больше похожий на статую, чем на существо из плоти и крови.
Я кое-как сажусь, опираясь на его ладонь. Кожа прохладная, но не как у мертвецов. Он дышит; он и в самом деле жив. Рыжий аниматор, который слишком много курит, называет меня пташкой и постоянно ругает правительство, смог совершить чудо. Я до последнего не верила, что у него получится, но Гриффит – вот он, передо мной, смотрит, склонив голову набок, и длинная прядь волос щекочет ему щеку.
– Кто ты? – вдруг произносит он.
– Шарлотта, – растерянно говорю я.
– Шарлотта, – его лицо светлеет, но только на миг. – А меня как зовут?
– Он ничего не помнит, – бросает аниматор, отвлекаясь от телефонного разговора. – Так безопаснее. И еще он не может использовать магию. Если ты хотела, чтобы он вызвал дождь или сотворил голема, учти, ничего тебе не обломится.
Сигарета, которую он непонятно когда успел зажечь, медленно тлеет, и дым плывет по комнате. Я вспоминаю поле боя, снившееся мне ночами. Сладковатый, отвратительный запах гари. Пепел, который падал с неба.
– Как меня зовут? – повторяет Гриффит.
Я делаю глубокий вдох и наклоняюсь ближе, чтобы назвать имя. Губы повторяют его привычно, как молитву.
– Хорошо, – отвечает Гриффит, – я запомню.
Дым сизыми струйками поднимается вверх, собирается под потолком. Кажется, еще немного, и здесь станет трудно дышать. Соня слезает со стола и беспокойно спрашивает, о чем мы шепчемся. Аниматор что-то втолковывает невидимому собеседнику.
– Достаточно одной искры, одной тлеющей сигареты, чтобы вспыхнуло пламя, – доносится до меня. – И кто потом сможет найти виноватых? Никто. В том-то и дело.
Дальше можно не слушать. Все это не имеет значения. Важно лишь то, что я не одна.
Я никогда больше не буду одна.

***


Остаток того дня проходит мимо, и лишь отдельные моменты застревают в памяти. Я помню ключ от ошейника, болтающийся на вощеной нитке, помню аниматора, который вкладывает его мне в ладонь и советует никогда не использовать.
– Я не для красоты нацепил на твоего дружка эту хреновину, – подмигивает он. – Там есть хитрый механизм, который впрыскивает в кровь блокиратор памяти. Сам ошейник не дает пользоваться магией. Если его снять, через две минуты твой красавчик уже сможет запустить в тебя огненный шар, а через час вспомнит: ничего лучше ты не заслужила, потому что в прошлой жизни изменяла ему с соседом.
Я киваю, и аниматор наконец-то позволяет нам покинуть прокуренный зал. Гриффит покорно идет за мной, стоит лишь потянуть его за руку. Потом мы куда-то едем; я на время выпадаю из реальности и прихожу в себя лишь тогда, когда Соня дергает меня за юбку и спрашивает, где ключ. Забывшись, я протягиваю ей тот, что дал аниматор.
– Да нет же, балда. Ключ от комнаты.
Только тут я замечаю, что мы стоим в коридоре постоялого двора.
Следующие дни сливаются в один. Соня несколько раз появляется и уходит, но я почти не обращаю на нее внимания. Пользуясь этим, она уличает момент, когда я не смотрю, и пытается стянуть с Гриффита ошейник. Хорошо, что ключ все еще при мне.
– Что ты делаешь? – пугаюсь я, заметив, чем она занята. – Аниматор запретил!
– Плевать я на него хотела, – бормочет Соня, но все же отходит от Гриффита.
– Дай слово, что это не повторится, – прошу я.
Она сосредоточенно хмурится, молчит, а потом нехотя кивает. Мне кажется, что случай исчерпан, но перед самым уходом, уже взявшись за ручку двери, Соня замирает.
– На самом деле ты боишься: он уйдет, как только все вспомнит, – бросает она. – Я все про тебя знаю, глупая утка. Ты держишь его в ошейнике, чтобы он не сбежал.
Может, она и права. Мне не хочется об этом думать.
После того дня Соня не навещает нас. От нее приходит сообщение: «Ширке о чем–то догадывается. На неделе не ждите». Я читаю это Гриффиту, жду ответа, однако он не реагирует.
Он на удивление молчалив. За то время, что мы провели в гостинице, я не получила от него ни одного вопроса. Несколько раз я сама принималась рассказывать что–то, но он воспринимал все с одинаковым равнодушием. История о том, как мы искали нужную гробницу и в итоге выбрали наугад, правила пользования ванной, сбивчивые попытки вспомнить лекции и поведать, что случилось в мире за последние несколько столетий – что бы я ни говорила, он лишь слегка улыбается мне, как маленькому ребенку, и снова погружается в свои мысли. Если его не трогать, он просто сидит, глядя в одну точку, совершенный, как мраморное изваяние, и столь же безжизненный.
Я робею в его присутствии, не знаю, куда деть руки, и чувствую себя маленькой дурочкой. Верно, я и впрямь глупая, раз не могу понять, почему Гриффит так себя ведет.
– Странные у вас отношения, – бросает мне хозяйка постоялого двора, зашедшая предупредить, что близится срок оплаты.
Да уж, страннее некуда.
Я начинаю думать, что воскрешение прошло не так. Этот аниматор, у которого даже нет лицензии, вполне мог что-то напутать. Плохие мысли, неправильные; я гоню их, но они возвращаются и мучают меня.
Хуже всего то, что Гриффит не спит по ночам. Я собиралась уступить ему свою постель, но он предпочел устроиться на полу. Теперь, просыпаясь в самый глухой час или ближе к рассвету, я всякий раз вижу фигуру, замершую рядом с кроватью. Гриффит смотрит на что-то, чего я не вижу, смотрит широко распахнутыми глазами, в которых отражаются звезды. Хорошо это? Плохо? Нормально? Откуда же мне знать.
В день, когда Соня присылает сообщение, я достаю из ящика последнюю крупную купюру, чтобы заплатить за номер. Деньги скоро закончатся. Что же мне теперь делать? Машинально теребя браслет, я перебираю в уме несколько вариантов, но все они кажутся пугающими. Можно продать украшение, но я не могу снять его без ключа, за которым пришлось бы возвращаться в отцовский дом. Нет, только не это. Наверняка меня все еще пытаются поймать.
– Надо найти работу, – говорю я вслух. – Может, я смогу быть швеей.
Мне тревожно от этой затеи. Ходить куда-то, предлагать себя… Я никогда в жизни не работала и не знаю, как люди обычно ищут место. В отчаянии я поднимаю глаза на Гриффита, надеясь, что он придумает другой выход, но Гриффит молчит, и тут я впервые четко понимаю, как ошиблась, думая, будто он защитит меня. Все вышло наоборот: это мне придется стать ему опорой. Как ни странно, от осознания этого становится легче. Те, кому есть, что терять, всегда сражаются в сто раз яростнее.
– Ладно, забудь, – я машу рукой, отгоняя проблемы, как назойливых мошек. – Давай пить чай.
Гриффит тянется к электрическому чайнику, который только что вскипел. Пытается открыть крышку. Получается не сразу; он наклоняет чайник, пытаясь понять, в чем проблема, и задевает нужную кнопку. Горячая вода льется ему на руку.
– Осторожнее! – кричу я.
Он вздрагивает, отставляет чайник, как ни в чем не бывало, и поднимает глаза:
– Лучше ты.
Пока я вожусь с чашками и заваркой, он с интересом рассматривает покрасневшую ладонь, словно она принадлежит кому-то другому. На бледной коже, рядом с меткой воскрешенного, выделяется яркий след. Рукав черного свитера, одолженного аниматором, выпачкан чем-то липким. Я думаю, что надо будет устроить стирку, и к горлу вдруг подкатывает тоскливая нежность.
– Больно? – спрашиваю я каким-то не своим, охрипшим голосом.
Гриффит качает головой. Я беру его руку в свои, осторожно дую на обожженную кожу. Приходится сделать над собой усилие, чтобы не заплакать. Глупая, уговариваю я себя, ничего плохого не случилось, так зачем реветь?
– Все хорошо, – шепчет Гриффит. – Правда, все в порядке.
Он тянет меня к себе, медлит немного, а затем наклоняется и целует. Мимолетное касание сухих, потрескавшихся губ, только и всего. Сложно представить что-то более целомудренное, но мне хватает и этого. Прежде, несколько недель назад, я не могла и надеяться, что вот так запросто прикоснусь к своей ожившей мечте.
Я слышу голоса за стеной, вижу, как отсвет догорающего дня ложится на оконное стекло, и понимаю: ради этого момента стоило пройти через все, что мне уже выпало, и через все, что еще придется пережить.

***


Прогноз погоды обещает грозу. Я стою у окна; небо все еще безмятежно-синее, но у горизонта наливается туча, похожая на размытое пятно темной краски. Сегодня я купила газету с объявлениями о работе. Ветер лезет в форточку, треплет листы, которые я держу в руках, зарывается невидимыми пальцами в волосы Гриффита, сидящего слева от меня.
– Кажется, будет дождь, – говорю я.
Во дворе тревожно шелестят листья. Какой-то автомобиль, шурша, подкатывает к гостинице. Я прижимаюсь к стеклу, чтобы рассмотреть машину, и сердце замирает еще прежде, чем она тормозит перед дверями. Черная, вытянутая; я узнаю ее, как узнаю и человека в сером костюме, выбравшегося с пассажирского сиденья.
– Отец, – срывается с моих губ.
Он не один. За ним следуют плечистые парни, которых я никогда прежде не видела. Как меня нашли? Неужто Соня проболталась? Нет, она никогда бы так не поступила.
Я зажимаю рот рукой, чтобы сдержать рвущийся наружу крик, и торопливо сажусь на пол, почти падаю. Теперь меня не видно из окна, но что толку? Отцу и стражникам понадобится всего несколько минут, чтобы узнать, в каком я номере.
– Что случилось? – спрашивает Гриффит.
Вид у него не то чтобы обеспокоенный, скорее, он немного растерян.
– Отец нашел меня, – каждое слово дается с трудом, зато в паузах я могу немного собраться с мыслями. – Тебе придется бежать. Может, он не знает, что ты здесь. Если и знает, я ему нужна больше. Здесь всего второй этаж, можно спрыгнуть и…
Дыхание прерывается. Я судорожно глотаю воздух, как рыба, выброшенная на берег. Первые тяжелые капли дождя ударяются в стекло. До чего же сильный ветер! Грозы не миновать. Скоро ливень пойдет сплошной стеной.
Напряжение, разлитое вокруг, так велико, что, кажется, еще чуть-чуть, и начнут проскакивать искры. Я обхватываю голову руками и смотрю, как Гриффит запирает дверь, потом пододвигает к ней кровать. В отличие от меня, он не напуган. Он успеет спастись.
Когда он распахивает окно, холодный воздух врывается в комнату. Дождевые капли хлещут меня по рукам, стекают за воротник.
– Уходи, – велит Гриффит, рывком поднимая меня на ноги.
– Что?
– Ты уйдешь. Я останусь, – терпеливо поясняет он, не выпуская моей руки.
Комнату озаряет ослепительный белый всполох, и почти сразу же раздается первый глухой раскат грома. Как там говорили на лекциях? Сначала свет, потом звук. Капли оглушительно стучат о жестяной подоконник, словно кто-то невидимый бьет в барабан. Надо сказать Гриффиту, чтоб уходил, а после мне ничего не придется делать. Я умру под барабанный грохот… Второй раз не воскреснешь, так сказал лектор в начале занятий. Я умру, и меня никогда уже не будет.
Дверь трясется от ударов. Только бы уговорить Гриффита!
– Пожалуйста, – я вцепляюсь в его свитер, шерсть царапает пальцы. – Прошу тебя, уходи. У нас нет времени.
Он мягко, бережно отцепляет мои руки. Держит их на весу, не давая мне вырваться.
– Нет, – отвечает он, и я понимаю, что упрашивать бесполезно.
Он рыцарь, и он защищает даму. Разве не этого я хотела? Белый рыцарь без страха и упрека, который, не сомневаясь, пожертвует жизнью, чтобы спасти меня.
– Быстрее, – торопит он. – Я потом тебя догоню.
Не будет никакого «потом». У стражников наверняка есть оружие, которое плюется свинцом – забыла его название. Впрочем, это неважно. Гриффиту все равно не выстоять против троих. Из-за дурацкого ошейника он беспомощен.
Если только… Если только я не…
– Сейчас, – я кидаюсь к тумбочке, шарю рукой в ящике, как слепая. Ключ находится почти сразу. Ладони дрожат, но я кое-как справляюсь с собой. Проклятье, что за тугой замок! Он еле-еле поддается.
Глядя, как обруч, который сжимал его шею, со звоном падает на пол, Гриффит ни о чем не спрашивает. Дверь уже почти слетела с петель, значит, времени у меня нет.
– Беги, – я судорожно обнимаю его, тыкаюсь носом в шею. Прядь серебристых волос щекочет мне лицо. От Гриффита пахнет пеплом, как будто он только что вернулся из боя.
Прекрасное чудовище, которое я освобождаю, наверняка прошло через сотню бурь и выжило в тысячах битв. Оно справится и сейчас. Я верю в это, потому что больше не во что. Гриффит победит. Он их всех…
Дверь отлетает, выбитая резким ударом, и я не успеваю додумать.
– Ты свободен, – говорю я, глядя, как Гриффит поворачивается к противникам. – Когда все закончится, иди, куда хочешь. Я отпускаю. Я люблю тебя, но это такой пустяк, с которым я и одна сумею совладать.
Он хочет что-то ответить, но отец, ворвавшийся в комнату вслед за стражниками, тянет ко мне руки, и я понимаю, что медлить больше нельзя.
Колени мелко трясутся. Неловко опираясь о стену, чтобы не упасть, я взбираюсь на подоконник. Внизу топорщится газон, пожухлый и мокрый. Такой не жалко истоптать. Я сажусь, перекинув ноги наружу. Мелкий острый камешек, невесть как оказавшийся здесь, впивается в бедро. Ветер треплет юбку. Краем глаза я успеваю заметить, как в комнате сверкает белая вспышка, такая яркая, что больно глазам, а потом зажмуриваюсь и одним плавным движением соскальзываю вниз.

***


Барабаны смолкли. В голове у меня ни единой мысли, как будто тот ослепительный всполох света все выжег. Откуда, кстати, он взялся? Я точно помню, что сияние возникло внутри комнаты, а не снаружи. Не получается долго думать об этом. Вообще ничего не получается.
Я сижу на лавочке посреди какого-то старого парка и все пытаюсь спрятать под нее ноги, чтобы никто не видел моих грязных туфель. Впрочем, кому тут смотреть? Дождь кончился, но прохожие не спешат выбираться на улицу. Сквозь листву я вижу витрину магазина, расположенного на другой стороне улицы. Там тепло, горит свет, и посетители перебирают рассыпанные по прилавкам безделушки, но мне туда хода нет. С моих волос стекает вода, мокрая юбка липнет к ногам, лодыжка все еще тупо ноет после приземления. Счастливым, беззаботным людям незачем на меня смотреть.
Не помню, как я здесь оказалась; просто шла, пока силы не оставили меня. Я хотела позвонить Соне, потому что не знала, с кем еще связаться, но потом вспомнила, что телефон остался в гостинице. Да и что бы я сказала? «Привет, я освободила Гриффита, и он, кажется, снова способен уничтожить мир».
Все из-за моей проклятой слабости. Из-за того, что я не придумала другого способа спасти нас обоих. Я повторяю это, пока смысл слов не стирается окончательно. Чувствую себя запутавшейся, словно я – птица, застрявшая в силке. Остается ждать, не делая резких движений.
Я вглядываюсь в глубину аллеи, в мутный полумрак, и чутье не подводит: там, за деревьями, появляется черный силуэт. Когда он подходит ближе, я узнаю Гриффита. Его одежда выглядит так, будто никакой грозы не было. Кончики длинных волос выпачканы чем-то красновато-бурым, и я не сразу понимаю, что это подсохшая кровь. В одном месте след еще совсем свежий; тяжелая алая капля срывается и падает на землю, стоит Гриффиту остановиться рядом со мной. Наверное, его свитер и штаны тоже в крови, но на черном ее не видно.
Желудок сжимается. Я торопливо закрываю рот ладонью, сгибаюсь почти пополам, а Гриффит все стоит и смотрит на меня.
– Все в порядке, принцесса, – говорит он. – Кровь не моя.
– Ты… – слова никак не идут с языка. – Что ты с ними сделал?
– Они были плохими людьми, – мягко произносит Гриффит, игнорируя вопрос. – Твой отец и остальные, они хотели причинить тебе боль. Я не мог этого допустить. Вспомни, я ведь всегда спасал тебя, когда ты была в беде.
Я мотаю головой.
– Не помнишь, – констатирует Гриффит. – Сними браслет.
– Что?
Он показывает на украшение, которое мне подарил отец. Громоздкая штуковина, больно впивающаяся в кожу, мой неизменный спутник с тех пор, как я появилась в этой эпохе. Конечно, как я не додумалась! Она устроена так же, как ошейник Гриффита. Вот почему я лишена памяти. Никакая это не странность, просто подарок отца, не желавшего, чтобы прошлое преследовало меня. Пусть извращенно, по-своему, но он дорожил мной и старался оградить от опасностей, только я этого не поняла.
– У меня нет ключа, – я поднимаю подбородок, решившись наконец встретиться взглядом с тем монстром, которого создала.
В его глазах – все та же безмятежная небесная синева.
– Я знаю. У меня есть, – сообщает он, протягивая руку.
Ладонь покрыта разводами цвета ржавчины. Кое-где кровь уже застыла коркой. Наверное, Гриффит наклонялся над телом отца, чтобы взять ключ. Вот откуда следы на волосах: мой демон был слишком занят, чтобы заметить, как макнул их в лужу, натекшую из раны.
– Открой замок, – велит он. – Открой же!
Пальцы не слушаются. Он говорит еще что-то, а я все сижу, сжимая в руках ключ к своим воспоминаниям, и не знаю, хочу ли их видеть. Я боюсь Гриффита, боюсь себя, а пуще всего боюсь той мрачной радости, которая неспешно поднимается со дна души теперь, когда я знаю, что всегда буду под защитой.

Конец.