К дальним берегам


Название: К дальним берегам
Автор: Keishiko
Бета: jotting (coeurl) и Kinn
Коллаж: Synesthesia
Размер: миди, 7765 слов
Рейринг: Манифико/Родерик
Категория: слэш
Жанр: UST
Рейтинг: R
Краткое содержание: Они откроют новые земли и дадут им свои имена. Земля Вандимиона и Штауффена.


Учеба осточертела ему уже к концу первого года, а к четвертому давно превратилась в нудную, выматывающую повинность. Манифико считает дни до лета, и даже отцовский дом сейчас кажется ему раем. По крайней мере, там есть старые приятели, с которыми можно весело проводить время, которые уважают и ценят его.
Когда Манифико впервые приехал в Боннонский университет, то представлял себе его совершенно иначе. Ему грезились чинные бородатые профессора, знатные студенты, интересные лекции и умные научные диспуты. В действительности лекции оказались скучными и занудными, диспуты порой перерастали в грубые перепалки, а профессора мало чем отличались от студентов, большая часть которых с трудом сводила концы с концами. Он пытался завязать знакомства среди студентов своего круга, но почему-то никто из них не проявлял должного интереса. Ещё и смеялись над ним за спиной, даже не скрываясь – наверняка просто завидовали богатству и положению его семьи.
Манифико цедит вино – дрянь, в отцовском доме такого не пили даже слуги – и с отвращением прислушивается к гомону весёлой компании за соседним столом. Трактир, в котором он сидит, находится всего в квартале от главной площади, и в любое время дня и ночи здесь полно студентов. Студенты, ха! Беднота, перебивающаяся с хлеба на воду, дети ремесленников, зачем им вообще позволили учиться? Сидели бы дома и работали. Образование нужно давать достойным людям: дворянам и богатым купцам, а не всякому отребью, возомнившему о себе невесть что.
– Привет, Родерик! Эй, Родерик! Иди к нам!
Высокий смуглый мужчина со смехом пожимает тянущиеся к нему руки.
– Привет, ребята. Веселитесь?
Родерик Штауффен. Манифико чувствует укол зависти. Все знают Великолепного Родерика, ифского дворянина, капитана королевского флота и, как шепчутся, возможного наследника трона Иф. Профессура от него без ума и пророчит блестящее будущее, хотя Родерик всем говорит, что изучает науку лишь в той мере, в какой она нужна мореплавателю. Его рассказы о морских путешествиях и сражениях с пиратами передаются из уст в уста. Ни одна студенческая пирушка не обходится без Родерика, а если обходится – значит, у него нашлись более важные дела. Уличные торговки кокетничают с ним, выбирая лучший товар и снижая цены, трактирщики уважительно раскланиваются, а их жены и дочери краснеют и прячут лица – потому что с любой простолюдинкой красавец капитан обращается как с дворянкой.
«Вот кто мог бы стать достойным другом», – думает Манифико. Их семьи равно знатны и влиятельны. Они оба богаты, вращаются в высшем свете. Не то что эти плебеи, которые сейчас наперебой что-то кричат и угощают Родерика вином.
Выпитое придаёт ему храбрости, Манифико встаёт и уверенно подходит к чужому столу.
– Привет, – говорит он. – Мы до сих пор не были знакомы. Я Манифико ди Вандимион.
Крики как-то сразу стихают до легкого гула. Родерик поднимает голову и смотрит на него тёмными глазами. Внимательно смотрит.
– Привет, – наконец говорит он. – Я Родерик Штауффен. Присоединяйся.
Место ему никто уступать не собирается, и Манифико устраивается на самом краешке скамьи. Кружку с вином он предусмотрительно взял с собой. Сидящий рядом парень демонстративно выставляет на стол между ними локоть, но Манифико не обращает внимания на эту выходку. Главное – его приняли. Он смотрит на Родерика, а тот вновь болтает с приятелями. Речь идёт о том, что за последний месяц горожане уже трижды пытались избить студентов, нападая по трое-четверо на одного, и надо с этим что-то делать. Так, во всяком случае, доказывает Родерику оппонент.
– Собраться всем вместе, – горячо говорит он, прихлёбывая пиво, – да показать им! Перевернём этот город, как Рудольф …
– И пойдём в тюрьму, как он и его дружки, – невозмутимо отвечает Родерик. – В лучшем случае, вылетим из университета. Ты этого хочешь? Я – нет.
– Ректор нас поддержит…
– Уймись, Паоло. Насколько я знаю, Мариус приставал к девице, и побили его её братья. Аскольдо пытался украсть поросёнка, а Антонио если и получил по шее, то заслуженно. По совокупности грехов.
Паоло возмущённо тычет в сторону Родерика обглоданной куриной костью, чуть не задевая дорогой камзол.
– Это неправильно! Ты должен быть на нашей стороне!
– Я на стороне здравого смысла, – пожимает плечами тот, – и не собираюсь поднимать бучу из-за идиотов.
– А кто такой Рудольф? – спрашивает Манифико. Ему ужасно хочется участвовать в общем разговоре, но вот беда – он понятия не имеет, о чём они говорят.
В ответ раздаются смешки и фырканье.
– Ты что, правда не знаешь? Первый год в университете, что ли?
– А я не удивлён. Вандимиона вообще ничего не интересует, кроме собственной персоны.
Они смеются над ним, и Манифико чувствует обжигающую злость. Как они смеют! Он Вандимион, он может купить всех этих нищебродов с потрохами, а они издеваются над ним, словно над сопливым первокурсником! Он уже готов встать и уйти, но Родерик приходит ему на выручку.
– Рудольф, – объясняет он, – организовал студенческие беспорядки лет тридцать назад. Из-за чего всё началось, не помнишь, Николас?
– Из-за разбавленного пива, – откликается сидящий рядом с Манифико парень. – Кому-то из студентов разбавили пиво, он отказался платить, его вышвырнули из трактира – и понеслось.
– Точно. Студенты возмутились и устроили бунт. Собрались почти всем университетом, даже кто-то из преподавателей присоединился. Сожгли тот самый трактир, а заодно и ещё несколько, разорили десяток домов, избили горожан…
– Девок попортили, – вставляет другой студент, гнусно ухмыляясь.
– Да ладно, Леон, девок мы и без бунта портим. Ты особенно.
– Но с бунтом интереснее.
Родерик подмигивает Манифико.
– С чего бы ни начался разговор, а заканчивается всегда девицами.
Манифико усмехается в ответ, и впервые за последние несколько месяцев ощущает настоящую, искреннюю радость.
Когда компания расходится, он слышит, как за спиной кто-то шепчет:
– Чего к тебе привязался этот Вандимион? Надо было послать его подальше, и всего делов.
– Не надо, – отвечает Родерик. – Он забавный.
И это звучит совершенно не обидно.


Манифико торчит в том трактире ещё два дня. На третий Родерик приходит снова и уже сам машет ему рукой. Манифико подходит неторопливо, хотя на самом деле ему хочется броситься бегом. В Родерике словно живёт странная магия, заставляющая любого, с кем он заговорит, жаждать общения с ним ещё и ещё.
Компания приветствует его невнятным бурчанием, кто-то даже улыбается. Манифико надменно кивает. В этот раз ему освобождают место у стены, наискосок от Родерика. На столе перед ним красуется особенно жирное пятно, и Манифико тщательно следит за тем, чтобы не вляпаться рукавом.
Сегодня он чувствует себя гораздо увереннее, чем в прошлый раз, и даже поддерживает разговор. Родерик обращается к нему всё чаще, найдя наконец интересного собеседника. Даже вино кажется вкуснее, чем прежде, Манифико пьёт уже вторую кружку.
Разговор сегодня идёт на более мирную тему, всем близкую и родную – на тему учёбы.
– Я согласен, что математика – необходимая наука, но до чего же нудная! – жалуется Манифико. Его поддерживают почти единодушно.
– Неправда, её нужно просто понять, – возражает Родерик. – Понять и полюбить. Тогда она тебе отдастся!
Под хохот приятелей он ловит за талию служанку и притягивает её к себе на колени.
– Хочешь, я загадаю тебе задачку, красавица? Вот смотри: тридцать птиц стоят тридцать монет; куропатки стоят по три монеты, голуби по две, а пара воробьёв – одну монету. Сколько всего было птиц?
– Не знаю, где вы нашли такие цены, господин, – фыркает служанка, совсем не пытаясь высвободиться, – а у нас куропатки стоят по пять монет, голуби по четыре, а воробьёв мы и вовсе не подаём.
Студенты опять хохочут.
– Твоя практичность, милая, может соперничать только с твоей красотой, – Родерик целует ей запястье, не обращая внимания на то, что хорошенькая ручка не совсем чистая. Служанка хихикает. Она худенькая, с торчащими скулами и некрасивым большим ртом. Манифико предпочитает совсем других женщин: спелых, чтобы груди не помещались в ладонях, а бёдра колыхались при ходьбе. Ему непонятно, зачем Родерик заигрывает с этой дурнушкой.
Они расходятся заполночь. Завтра читает лекции профессор Рофруа, славящийся своей злопамятностью по отношению к опаздывающим студентам, не говоря уже о тех, кто имеет неосторожность пропустить хотя бы одну лекцию. А Манифико всегда тяжело вставать рано утром.
– Увидимся, – говорит он Родерику, тоскливо думая, что ему снова придётся торчать в этом чёртовом трактире, ведь это единственное известное ему место, где компания Родерика появляется с завидной регулярностью. Но неожиданно Родерик останавливается.
– Мы с ребятами завтра собрались посмотреть на петушиные бои. Хочешь с нами?
Так Манифико становится частью этой компании.


Оказывается, что он ошибся – далеко не все окружающие Родерика студенты низкого происхождения. Среди них человек десять дворян, в основном из небогатых, но довольно старых семей. Почти все приехали учиться из-за границы. Но кроме них хватает всякого сброда – детей ремесленников, моряков, даже крестьян. Манифико они раздражают, как любого человека из высшего общества раздражает вынужденное соседство с простолюдинами, но он не подаёт вида. Политика здесь простая: если не хочешь терпеть остальных, никто тебя не держит, он это уяснил сразу. И Манифико терпит. Платит за всех в трактире, когда отец присылает денег, а в карманах у приятелей совсем пусто. Старается не щеголять дорогой одеждой (хотя что с того толку, эти люди вряд ли разбираются в хороших тканях, не говоря уже о работе искусных портных). Затем внезапно выясняется, что он неплохо играет на лютне, спасибо матушкиным преподавателям, и с этого момента Манифико становится необыкновенно популярен у не обладающих таким даром ловеласов, любящих исполнять романтические баллады под окнами красивых девушек. Девушки смеются и бросают в них цветы, норовя попасть в голову, а суровые отцы семейств грозят наглецам из окон всеми земными и небесными карами.
Это глупо, но Манифико испытывает какую-то странную, особую гордость: его ценят не за богатство отца и не за знатность, а за то, что умеет он сам. Когда Родерик хлопает его по плечу и говорит: «Отлично у тебя получается! Хотел бы я уметь так же», – он чувствует, как щёки заливает краска, и прячет смущение за показным равнодушием.
В окрестных трактирах их отлично знают, держат для них любимые столы и наливают вино, не дожидаясь заказа. В отличие от большинства студенческих компаний, они всегда платят по счетам и не крадут посуду. Разве что бьют иногда, но трактирщики лишь добавляют к счету ещё одну строчку.


Учёба страдает, конечно. Трудно кутить всю ночь, а потом с утра не заснуть под монотонный бубнёж преподавателя. Но Родерик как-то справляется, значит, справится и Манифико. Он учится дремать, подперев лоб рукой, словно сидит в глубокой задумчивости, урывать краткие минуты сна днём, а также придумывать изумительно правдоподобные объяснения своему отсутствию. Но даже в этих полусонных часах больше жизни, чем во все прошлые годы, вместе взятые. Манифико с почти четырёхлетним опозданием познаёт все прелести студенческой жизни и оставшиеся до окончания учебы дни считает уже с сожалением.
Когда приходит письмо из дома, и отец короткими сухими фразами извещает его, что во время каникул фамильный особняк будет пустовать, так как оба родителя отправляются в продолжительную поездку – отец для встреч с деловыми партнёрами, матушка в кои-то веки решила его сопровождать развлечения ради – Манифико даже не радуется перспективе провести несколько недель не просто дома, но ещё и без отца. Он чувствует только сожаление о том, что придётся уехать из Боннонии.
– Везёт тебе, – говорит Родерик, когда Манифико рассказывает ему о письме, – можешь домой уехать. А мне тут до конца года куковать.
– Почему?
Родерик смеется.
– Знаешь, сколько корабль идёт до Иф?
Через несколько дней Манифико отсылает домой ответ. Как почтительный сын, он выражает надежду, что поездка пройдёт удачно, и добавляет, что, раз у него в любом случае не будет возможности увидеться с родителями, он предпочтёт остаться в Боннонии и посетить курс дополнительных лекций по юриспруденции.
На лекции действительно придётся ходить, чтобы Родерик не заподозрил, что Манифико остаётся из-за него, но в любом случае оно того стоит.


С приходом весны лекции становятся скучнее, девушки красивее, а пирушки чаще. Манифико просит отца выслать дополнительные деньги на новую одежду, объясняя это тем, что за зиму его старые платья попортила моль. «Моль» хихикает на разные голоса и коллективно диктует текст, стараясь придать письму максимум правдоподобия. Они уже успели пропустить по кружке, выпитое вино развязало языки и придало живости разуму. Письмо выходит на славу.
Сегодня угощает Роже-Мишель, легкомысленный парень, кутила и всеобщий любимец. Откуда у него взялись деньги, никто не знает и не спрашивает. Ходят слухи, что красавчик имеет богатую покровительницу, а возможно, даже не одну.
– Господа, – требует внимания хозяин застолья, – имею честь сообщить вам восхитительную новость. Прекрасная Мадлен, звезда моего сердца, чей стан подобен лотосу, глаза сияют как звёзды, походка пленяет своей грациозностью…
– Наконец-то тебе дала, – не выдерживает славословия грубоватый Леон, и вся компания взрывается хохотом.
– Да! Наконец-то я удостоился сорвать сей дивный плод.
– И каков плод на вкус? – спрашивает Себастьян, самый младший в их компании, миловидный белокурый юноша. Сидящий рядом с ним Родерик ухмыляется, они с Манифико обмениваются понимающими взглядами. Синьорита Мадлен – дочка судьи, и бедняга Роже-Мишель рискует вместе с её прелестями получить удавку на шею, в прямом или переносном смысле.
Роже-Мишель с лёгким показным смущением ерошит затылок.
– Оказалось, что плод изрядно понадкусан… Но Мадлен поклялась, что такого едока, как я, у неё никогда ещё не было.
– Да-да, – кивает Леон, – припоминаю, мне она клялась в том же самом.
– Что?! Ах ты негодяй! И ты всё это время молчал?!
Все хохочут громче прежнего. Только Манифико не смеётся, потому что Леон отклоняется в сторону, шутливо защищаясь от Роже-Мишеля, и Манифико видит это.
Он видит ладонь Родерика, лежащую на бедре Себастьяна. Совершенно не дружеским жестом; и когда Себастьян смеется, ладонь ползет выше и слегка сжимается.
Манфико в панике оглядывается, но никто больше не замечает этой шокирующей картины. Или здесь так принято? Ни Себастьян, ни Родерик не подают вида, что между ними что-то происходит, они смеются, болтают с остальными, и когда Родерик обращается к нему – на его лице ничего не отражается. Всё как обычно.
Весь оставшийся вечер Манифико почти не слушает разговора товарищей, он в смятении, он не знает, что думать. Он вспоминает все их прежние встречи и пытается понять: было ли что-то между этими двоими, чего он не замечал до сих пор? В конце концов он окончательно теряет настроение и, сославшись на головную боль, прощается с друзьями.
Но даже потом, когда он лежит в постели и пытается заснуть, воспоминания о ладони Родерика, смуглой, обветренной, с ясно различимыми мозолями, не выходят у него из головы. Ладонь моряка. Ничего общего с холёными дворянскими руками. Манифико представляет, какой жёсткой должна быть эта ладонь на ощупь, и ему почему-то становится жарко.


В последующие дни он тайком наблюдает за Родериком и Себастьяном, и теперь, когда он знает, куда глядеть, всё настолько очевидно. То, как Себастьян первым смеется над шутками Родерика и как словно невзначай становится рядом, чтобы можно было соприкоснуться локтями. Как взгляд Родерика иногда задерживается на юноше чуть дольше обычного. Ни на кого другого он так не смотрит – пристально, слегка улыбаясь. Наверняка это замечают и остальные студенты, но почему-то никто не усмехается, не отпускает сальных шуточек. То ли для них это обычное дело, то ли слишком уважают Родерика. Манифико тоже не невинный младенец, в высшем обществе чего только не встретишь, интимная связь между мужчинами – довольно невинная забава на фоне прочих, но почему-то мысль об этих двоих… вместе… одновременно и злит его, и приводит в смущение.
Что в нём такого, в этом Себастьяне? Мальчишка из мидландских дворян, насколько известно Манифико – дядя отправил его учиться за границу, подальше от назревающей в стране смуты. Поговаривают, что долго Мидланд не продержится. Но Себастьян мало говорит о родной стране, он в основном слушает Родерика. Да, думает Манифико, наверное, этим он его и подкупил.
И ещё Себастьян красив. У него светлые, почти белые волосы, большие голубые глаза, и сам он – стройный, гибкий, словно одна из тех обнаженные статуй, которыми украшен парк отцовского поместья. Конечно, Манифико не видел Себастьяна обнаженным, но не так уж это и трудно представить.


А он сам? Нет, Манифико не сравнивает себя с Себастьяном, зачем ему, он вовсе не хочет быть на его месте, он не думает о Родерике так… но дурацкая мысль заседает в мозгу, как заноза, и однажды, готовясь ко сну, он не выдерживает. Воровато прислушиваясь, не идёт ли кто, он запирает дверь на щеколду, быстро скидывает одежду и подходит к высокому зеркалу.
Это он. Прежде он смотрел в зеркала только затем, чтобы узнать, как сидит на нём платье, и вид собственного обнажённого тела непривычен. Тусклое отражение показывает бледного, склонного к полноте молодого человека. Манифико морщится – да, он пошёл статью не в худощавых родителей, а в отцовскую бабку, грузную ширококостную старуху. Могло быть и хуже. До пухлого Полициано ему всё-таки далеко.
Он разглядывает собственное тело словно впервые. Плечи довольно широки, и на руках заметны мышцы, если напрячь изо всех сил… но какой же у него ужасный живот! И толстые ляжки. Если присмотреться, то и на боках видны складки. Манифико с возрастающим отвращением смотрит на своё тело, отмечая и белую безволосую грудь, и короткий, слегка кривой член, и прыщи на шее. Как же непривлекательно он выглядит! Можно ли мечтать, что он кому-то понравится… особенно тому, кто сам красив как молодой бог?
«Это ничего не значит, – думает он, торопливо одеваясь. Щеки горят, словно он только что занимался чем-то постыдным. – Внешность – не главное. Друзей выбирают не за красоту».
Засыпая, он твёрдо решает каждый день заниматься гимнастикой.
До первого занятия дело так и не доходит.


Они встречаются, пьют и гуляют всё той же компанией, и вскоре Манифико убеждается, что, несмотря на более чем дружескую связь, в остальном Родерик уделяет Себастьяну не больше внимания, чем прочим, и это приносит ему смутное удовлетворение. Мальчишка смазлив и только, а сам по себе он для Родерика ничего не значит. «Друзей выбирают не за красоту, – снова убеждает он себя, – друг – это тот, кто равен тебе по положению, воспитанию, у кого такие же взгляды и устремления, как у тебя. А красивые мальчики годятся только для развлечения.» Он повторяет эти слова снова и снова и ничуть не сомневается в них, однако раздражение, охватывающее его при встречах с Себастьяном – он так и не решается произнести про себя слово «ревность» – никуда не исчезает.
Но если Родерик и замечает что-то за деланым дружелюбием своего друга – он ничего об этом не говорит.


Николас собирается жениться.
Вся компания встречает это известие скорбными воплями, оплакивая утраченную свободу своего товарища. Манифико не понимает, что тут такого страшного – ну, сидит дома жена, рожает детей, вышивает, разве плохо? Просто надо сразу выбирать смирную и послушную, чтобы не получилась как его маменька… Но из солидарности он всё равно сочувственно хлопает «счастливого жениха» по плечу.
На самом деле, Николас свою будущую супругу ни разу в глаза не видел, а о помолвке узнал из присланного родителями письма. Их отцы были старыми друзьями, вместе прошедшими две войны, и ещё за девушкой дают хорошее приданое. Последнее и решило дело. Когда фамильное поместье ветшает, а из слуг остаются только самые верные, готовые работать за гроши, тут уже не до романтики, тут надо радоваться, если невеста не горбата и не косоглаза.
О том, что в этом смысле с невестой всё в порядке, в письме подчёркивалось особо.
Леон настаивает, что прежде, чем надеть на шею ярмо брака, следует отведать все доступные наслаждения, и как-то само собой подразумевается, что речь идёт о наслаждениях весьма определенного свойства. Идея встречает всеобщее одобрение и поддержку. На замечание Николаса о том, что до свадьбы ещё далеко, никто не обращает внимания, да и не то чтобы он настаивал.


В вопросе, где именно искать пикантных удовольствий, компания проявляет редкостное единодушие. Мадам Фьорайя слишком разборчива в выборе клиентуры своего публичного дома, чтобы опасаться подцепить дурную болезнь, а её «цветочки» весьма свежи и хороши собой. Манифико до сих пор здесь не бывал, хотя и слышал немало восторженных рассказов, а вот Леона мадам расцеловывает в обе щеки, как старого знакомого. Кто бы сомневался. Пока Манифико глазеет по сторонам, изо всех сил пытаясь чувствовать себя непринуждённо, стайка девиц уже окружает их, смеясь и взвизгивая, очаровательные нимфы несут вино и сладости, приглашают расположиться в низких глубоких креслах – и тут же пристраиваются на коленях у гостей. Полупрозрачные одеяния прелестниц переливаются всеми оттенками радуги, из-за чего красавицы действительно напоминают большой пёстрый цветник. Или гарем кушанского императора. Чернокудрая девица с пышными формами ловит на себе заинтересованный взгляд Манифико и тотчас же усаживается на ковёр у его ног.
– Господин желает вина? – лукаво спрашивает она. – Или сочный персик? Или… что-нибудь ещё?
И поглаживает свою роскошную грудь, не оставляя сомнений в том, какое именно «ещё» предлагает ему отведать.
– Сначала вина, – одобрительно кивает Манифико, и чернулечка тотчас наполняет кубок. Несколько капель падают ей на плечо, она подбирает влагу пальцами и облизывает их, медленно и развратно.
Темнокожие близняшки-кафриянки, похожие как две капли воды, обхаживают Родерика. Он развалился на низкой кушетке, в одной руке кубок с вином, другая расслабленно лежит на плече Себастьяна. Девицы сообразительны и стараются не столько завлечь гостей в свои объятия, сколько усладить их взоры. Они устраивают целое чувственное представление с персиками и виноградом, успевая кормить фруктами не только мужчин, но и друг друга, и к тому моменту, когда одна из них начинает слизывать персиковый сок с груди другой, рубашка на Родерике уже расстёгнута, а руки Себастьяна скользят по смуглой коже. Родерик что-то говорит ему на ухо, Себастьян смеётся и встаёт с кушетки вслед за ним одним слитным грациозным движением.
– Господин хочет ещё вина? – прикасаются к руке Манифико длинные тонкие пальцы, и он с трудом отводит взгляд от исчезающей за дверью пары.
– Хватит вина. Идём.


Шлюха умела и опытна, она сразу понимает, чего от неё ждут, и берёт ситуацию в свои руки. Манифико лежит на огромной кровати под балдахином, наслаждаясь прикосновениями горячих рук и губ, но мысли его сейчас в другой комнате. Стоит закрыть глаза, и он видит лежащего на постели Себастьяна и нависающего над ним Родерика. Нет, только Родерика, стягивающего с себя одежду – нарочито медленно, словно он знает, какое впечатление производит своими ленивыми движениями хищной кошки и сильным, мускулистым телом молодого мужчины. И когда руки любовника тянутся к нему, чтобы погладить горячую кожу, уже влажную от испарины, так легко представить вместо них собственные руки, и что это не безымянная девица, а Родерик ласкает его, гладит, целует ключицы и впадинку у горла, дразнит языком соски. Манифико стонет сквозь зубы, стараясь не глядеть вниз, чтобы не разрушать иллюзию.
– Давай ртом, – хрипло говорит он и закрывает глаза, потому что это Родерик в его мечтах склоняется над ним, всё с той же шалой улыбкой, это Родерик скользит по его члену губами, обводит языком головку, ещё и ещё, а потом сразу забирает в рот целиком, и Манифико вскрикивает от пронзившего его удовольствия. И снова язык скользит, дразня, заставляя выгибаться и умолять о большем. Манифико скулит, толкается в этот умелый, жаркий рот, вставляет почти целиком, в самое горло, ему кажется, что он слышит гортанный смешок, отзывающийся вибрацией по всему телу – кажется, потому что в этот момент его накрывает оргазм, словно захлёстывает морской волной, и он больше ничего уже не видит и не слышит…


Когда кровь перестаёт шуметь в ушах, и на смену ей приходит тишина, он открывает глаза. Над ним – тёмно-красный балдахин, в воздухе пахнет потом, мускусом и цветочными духами, рядом сидит голая девица и гладит его по ногам. Родерика нет и никогда не было.
Взамен наслаждения на него накатывает отвращение к самому себе. Как ему только в голову пришло, как он посмел представлять себе такое? Это нелепо, омерзительно, гадко! Родерик –друг, а он представлял его сосущим свой член. Господи, как теперь смотреть ему в глаза? Манифико чувствует тошноту, и вряд ли это от чрезмерного количества вина. Скорее, вины. Он натягивает одежду, путаясь в завязках. Убраться бы отсюда поскорее, чтобы не встречаться с Родериком, потому что Манифико не посмеет на него взглянуть, он же обо всём догадается и никогда больше не посмотрит в его сторону…
Шлюха сидит на кровати и явно чего-то ждёт. «Денег», – понимает Манифико и кидает ей золотой. Девка хватает монету, глупо улыбаясь. Наверняка она счастлива, что сумела так угодить клиенту, но у него не хватает сил даже посмеяться над этой дурой. Он выбегает из комнаты, боясь только одного – встретить Родерика, но судьба милосердна, и ему удаётся покинуть заведение мадам Фьорайи незамеченным.
Весь следующий день он трусливо отсиживается в одиночестве, не зная, как смотреть Родерику в глаза. Ему кажется, что друг сразу всё поймёт, он уже представляет себе, как губы Родерика кривятся в презрительной гримасе, обветренные, красиво очерченные губы, которые в его воображении были такими восхитительно горячими… Его бросает в дрожь, пах наливается жаром, и Манифико не может сопротивляться – он засовывает руку в штаны и в считанные минуты доводит себя до оргазма, едва не плача от осознания того, как низко он пал.


– Привет, – говорит Родерик, догоняя его следующим утром у дома профессора Лота. – Что, похмелье вчера прихватило?
Манифико невнятно что-то бормочет, отворачиваясь, но Родерик только смеется и хлопает его по плечу.
– Зря ты так рано ушёл, мы потом до утра ещё гуляли. Эти девицы так танцуют, обалдеть просто! Задирают ноги выше головы. Николас едва шею не свернул, всё заглядывал им под юбки.
Он ничего не замечает, понимает Манифико, и его накрывает такое облегчение, что он тоже не может сдержать смех. Конечно, Родерик ничего не замечает! С чего бы ему, он ведь не умеет читать мысли. Это же надо было так паниковать из-за каких-то фантазий! Кому какая разница, о чём он мечтает, эти мечты не имеют никакого отношения к реальности, и никто никогда не узнает о них.
Когда через несколько дней он снова онанирует, думая о Родерике, совесть почти не терзает его.


Через несколько недель Манифико замечает, что Себастьян всё реже и реже появляется рядом с Родериком, а потом и вовсе исчезает из их компании.
– Надоел, – пожимает плечами Родерик, когда Манифико наконец решается спросить. Он непривычно хмур, и Манифико, опустив глаза, замечает торчащий из кармана его камзола смятый конверт.
– Плохие новости?
Родерик досадливо машет рукой.
– Письмо из дома, – и то, как он произносит последние слова, отзывается чем-то до боли знакомым.
– Что-то случилось? – спрашивает Манифико скорее для того, чтобы побудить Родерика к рассказу, потому что таким тоном говорят не о чём-то вдруг случившемся, а о старой больной теме, всплывшей в очередной раз, и ему ужасно интересно, что может быть настолько не в порядке у Великолепного Родерика, что при упоминании об этом тот морщится, как от зубной боли.
– Отец написал, – нехотя отвечает Родерик. – Выражает надежду, что обучение не прошло даром и я достаточно подготовлен, чтобы управлять делами семьи. Он до сих пор так и не понял, что мне это неинтересно.
Это так знакомо, что Манифико не может сдержать усмешки.
– Похоже, все отцы такие. Мой тоже никогда не беспокоился о том, чего я хочу от жизни.
– Надеется, что я буду заниматься торговлей. Плавать из порта в порт, как какой-нибудь купец, заключать выгодные договора и разорять конкурентов. И это он считает достойным имени Штауффенов.
– Они просто хотят, чтобы мы были игрушками в их руках. Делали только то, что нам прикажут.
– Я хочу, чтобы наше имя стало известно во всём мире. Хочу открыть новые земли, доплыть туда, где никто ещё не был! Вот что будет достойно. А у него все мечты только о том, как приумножить своё богатство. Как будто он не понимает, что новые земли – это богатство и есть…
– Они ничего не понимают, – горячо соглашается Манифико. Вот он понимает Родерика как никто другой, он знает, каково жить, когда каждый шаг и каждый поступок тебе диктуют сверху. Его отец тоже управляет своими детьми, как пешками на шахматной доске. И они оба готовы на всё, лишь бы вырваться из-под этого гнёта. Старшее поколение живёт прошлым, они консервативны и осторожны, и не видят дальше своего носа. Слава – вот что важнее всего! Тот, кто молод и отважен, кто не боится действовать, того и ждёт успех. Вместе они…
Родерик только улыбается, слушая Манифико, но улыбка не насмешливая, даже понимающая, словно друг всего лишь слегка поторопился озвучить свои планы. И Манифико знает, что Родерик мечтает о том же самом, и ему не страшно.
В этот вечер, засыпая, Манифико упоённо мечтает о будущем, которое их ожидает. Они отправятся в плаванье на север от Иф, туда, где простирается океан, куда боятся плавать даже опытные мореходы. Они откроют новые земли и дадут им свои имена. Земля Вандимиона и Штауффена – скоро это название будет красоваться на всех географических картах. Может быть, они даже встретят какие-нибудь дикие племена, никогда прежде не видевшие цивилизованных людей. На пришельцев в роскошных одеждах дикари будут смотреть как на сошедших с небес богов.
Манифико хихикает про себя. Вот это будет приключение! Братья умрут от зависти, когда он расскажет им об этом, небрежно, как заправский путешественник. Да что там, через несколько лет у него наберутся десятки подобных историй! Сотни!
Во всех мечтах он рядом с Родериком, они вместе стоят на капитанском мостике, плечом к плечу встречают все опасности, которые, без сомнения, поджидают их в открытом море. И открытая, ясная улыбка Родерика будет обращена к нему. Манифико мечтает, пока не забывается сном, но даже во сне видит эту улыбку и стоящего на капитанском мостике Родерика, и утром он испытывает острую тоску оттого, что это был всего лишь сон.


Их дружба становится крепче. После первого откровенного разговора Родерик уже не скрывает от Манифико своих чувств и мечтаний, рассказывает ему о том, как годами собирал информацию о северных морских путях, прокладывал маршруты, изучал старинные карты. Он ждёт не дождётся окончания университета, когда кроме необходимых знаний получит в своё распоряжение новый корабль, способный вынести длительное суровое путешествие. Корабль будет называться «Морской конёк» – на этом месте Родерик неизменно начинает смеяться, и в итоге Манифико всё-таки вытаскивает из него признание, что знакомые моряки наградили капитана прозвищем «Жеребец». «Не за то, о чём ты подумал, клянусь! Просто я когда нервничаю, то стучу ногой, словно бью копытом» – «Ну конечно, придумывай теперь оправдания!»
После Себастьяна Родерик ненадолго увлекается дочкой какого-то мелкого торговца, но очень быстро расстаётся с ней после устроенного девицей скандала, когда она выясняет, что жениться богатый ухажёр не намерен. Затем у него появляется новая пассия – белокурый мальчик, очень похожий на Себастьяна, только откуда-то с севера, со странным акцентом. «Они, по крайней мере, жениться не требуют», – как-то раз говорит он, подвыпив, и такой же нетрезвый Манифико понимающе ухмыляется, стараясь казаться опытным и циничным. Он уже не ревнует, наоборот, смотрит на всех этих девочек и мальчиков с превосходством. С ними Родерик всего лишь развлекается, а Манифико – его настоящий друг, лучший друг. Это важнее. Увлечения проходят, а друзья остаются.
Единственный раз он едва не теряет над собой контроль – на пирушке по поводу окончания университета. Свежеиспечённые магистры права надираются до положения риз, это их последняя гулянка перед тем, как разъехаться по родным городам, и Боннония должна запомнить её на долгие годы. С песнями, воплями и громким хохотом они кочуют из трактира в трактир, теряя по пути самых нестойких товарищей. Манифико держится на ногах, потому что предусмотрительно решил не пить слишком много, а Родерик вообще пьянеет медленно. Двое пьяных студентов поднимают его на плечи и несут, и он, хмельной, в расстёгнутой рубахе, дирижирует нестройным хором, орущим скабрезные куплеты. Разумеется, носильщиков хватает ненадолго, прямо перед очередным заведением они спотыкаются, теряют равновесие и дружно рушатся на дорогу. Родерик грациозно приземляется на ноги и выпрямляется, смеясь.
– Волнение на море, убрать паруса! Первому помощнику, на мостик!
Он хватается за плечо Манифико.
– О, первый помощник! Готова ли команда к бою?
Он всё-таки пьян, понимает Манифико, но это заметно только по блестящим глазам и слегка замедленным движениям.
– Команда готова. Команда уже совсем готова.
– Тогда вперёд! – командует Родерик, и ему отвечает дружный восторженный вопль. – Возьмём на абордаж эту таверну!
С воинственным кличем студенты ломятся в двери. Родерик хватается за Манифико покрепче и слегка усмехается, глядя на них.
– Отлично погуляли напоследок, правда?
– Да, – соглашается Манифико, пытаясь не обращать внимания на жар, исходящий от прижавшегося к нему тела, на сильную хватку пальцев, сжимающих его плечо. Родерик склоняется так близко, что достаточно повернуть голову – как будто случайно – и их губы встретятся. Они оба пьяны, завтра можно будет сделать вид, что ничего не было, и всё станет по-прежнему, но хотя бы один поцелуй останется у Манифико. Один чёртов поцелуй, разве это так много по сравнению с бессчётными поцелуями и ласками, которые Родерик раздаривает другим? Может быть, он даже не порушит их дружбу…
А может быть, и порушит.
– Пойдём, – говорит Манифико, глядя прямо перед собой. – Ребята ждут.
Через два дня они прощаются, и Манифико убеждает себя, что он принял правильное решение. Но почему-то ему обидно до слёз.


Отец не тратит время на то, чтобы встретить его, да Манифико и не ждал от него подобных проявлений родительских чувств. Достаточно удовлетворённого кивка при виде свежего диплома сына. Со словами «Посмотрим, на что ты способен» отец даёт ему место помощника управляющего в Брэйдже, пообещав в случае успешной работы сделать управляющим. Мог бы и не ждать, ведь Манифико не какой-то там наёмный работник, к которому ещё присмотреться надо, он сын Федерико. Но Манифико глотает эту пилюлю и не морщится. Он докажет отцу, что способен на большее.
Первое письмо он отсылает Родерику уже через несколько дней и потом тщательно высчитывает срок, за который, по его разумению, оно должно дойти и вернуться с ответом. Получается ужасно долго. А может быть, Родерик просто ответил не сразу.
Родерик пишет, что отец его всё так же упрям, «Морской конёк» – чудо что за корабль, и через несколько дней они отправляются в первое плаванье по восточному морю. Через несколько дней – значит, уже отправились. Манифико понятия не имеет, как долго длятся морские путешествия, но надеется, что следующего письма ему придётся ждать не очень долго.
Родерик пишет редко и кратко, скорее перечисляя события, чем рассказывая о них. Иногда он пропадает надолго. Манифико знает, что это означает: друг опять ушёл в море. Иногда Родерик отправляет письма из портов, в которые заходит его корабль, и по названиям чужеземных городов Манифико пытается проложить его маршрут на карте. Одно из писем написано на странной ломкой бумаге с резким запахом, Манифико не сразу понимает, что это огромный сухой лист какого-то растения. Из каких краёв Родерик его отправил, так и осталось для Манифико загадкой. Бывают и длинные письма, с подробным и весьма эмоциональным описанием морских приключений, от которых захватывает дух.
«Неужели у вас больше некому ловить пиратов? – пишет он в ответ на рассказ Родерика о захвате пиратского брига, уже третьего по счёту. – Разве не военные должны этим заниматься?»
«Я не собираюсь отдавать военным награду за головы этих мерзавцев. К тому же, это весело.»
Отец всё-таки назначает его управляющим, пусть и не так скоро, как он того ожидал. Манифико нравится чувствовать в своих руках хотя бы эту небольшую власть. Ему подчиняются, его уважают. Он старается не хвастать особо, когда пишет об этом, но в ответе Родерика явно сквозит насмешка. «Не зазнавайся там. А то совсем перестанешь замечать нас, простых смертных.»
Но большая часть переписки посвящена главному – их будущей экспедиции. Манифико немало часов проводит в библиотеках, ищет рукописи путешественников, бывавших в Северном море, и добросовестно пересказывает всё, что ему удалось обнаружить. Родерик делится с ним крупицами информации, полученной от моряков, но эти крупицы – на вес золота, потому что в рукописях основное внимание уделено бушующим волнам и морским чудовищам, а моряки рассказывают о подводных течениях и сезонных ветрах. Только об одном он не говорит: когда же они наконец выйдут в море. Манифико нетерпелив, он уже разве что не напрямую торопит друга, но Родерик уклончиво отвечает, что им ещё предстоит многое подготовить, а потом снова уходит в море ловить пиратов, и Манифико остаётся только ждать.
Так проходят три года.


А весной Родерик приплывает во Вританнис.
Он сообщает об этом в кратком постскриптуме к последнему письму: «…кстати, Его Величество посылает меня курьером в ваши края, так что жди в гости», – совершенно в его духе, и Манифико не успевает даже уточнить, когда именно его ждать, потому что если к тому времени, как письмо дойдёт обратно, Родерик уже выйдет в море, его вопросы будут бессмысленны. Он даёт пару серебряных монет портовым мальчишкам и обещает вдвое больше тому, кто заметит корабль и донесёт ему новость первым, и когда «Морской конёк» входит в гавань, Манифико уже стоит на пристани.
Родерик сбегает по сходням, смеётся, на глазах удивлённой толпы обнимает Манифико так, что едва не трещат рёбра. Он почти не изменился – только загорел, это суровый морской загар; от солнца и солёного ветра его лицо слегка огрубело. Манифико смотрит на друга с завистью и думает, что когда-нибудь и у него будет такой же вид бывалого моряка.
– Ну как ты? – смеётся Родерик, отпустив его наконец. – Ещё не помер от скуки?
У Манифико перехватывает дыхание, и он только качает головой. Ему всё ещё не верится, что Родерик – его Родерик! – здесь, во Вританнисе.
– Мы в такой шторм попали два дня назад! Едва не пошли ко дну. Я тебе потом расскажу. Есть здесь приличный трактир? Посидим вечером, выпьем за встречу. Джонс! – кричит он, обернувшись к кораблю. – Ты сегодня за главного!
– Есть, капитан! – громко отвечают ему с борта.
– Пошли, – Родерик всё ещё обнимает Манифико за плечи, и тот послушно идёт рядом. – Покажешь мне город. Никогда не был во Вританнисе.
Манифико наконец-то тоже смеётся и чувствует себя удивительно счастливым.
Потом они едут по улицам, Манифико выбирает путь мимо самых величественных дворцов и статуй прежних правителей, но Родерику это быстро надоедает, и вот они уже толкутся на шумном рынке, бросают монеты в фонтан, откуда их тотчас вылавливают оборванные мальчишки. Прямо как в старые добрые студенческие времена, говорит Манифико, и Родерик соглашается. Он рассказывает о своих приключениях во время пути, о портовых городах, в которые заходил корабль, о встреченной в море стае китов. Манифико жадно слушает и ждёт не дождётся, когда сам окажется на корабле.
Трактир он выбирает лучший в городе – обслуживает высоких гостей лично хозяин. Жаркое из дичи превосходно, вино тоже, за день оба проголодались и теперь с аппетитом уплетают ужин. Настала очередь Манифико говорить, и он рассказывает обо всём, что происходило за последнее время в стране – а происходило немало. Но Родерик проявляет гораздо меньше интереса, чем стоило бы, и это странно, ведь он прибыл с посланием короля Иф относительно грядущей войны, наверняка от него ждут подробного доклада по возвращении.
– Ну что, ты подумал? – неожиданно спрашивает Родерик, и Манифико замолкает на полуслове.
Его сердце совершает кульбит.
– Насчет чего? – спрашивает он, стараясь говорить как можно небрежнее.
– Насчет нашей экспедиции, конечно. О чём мы всю зиму переписывались? Лично мне уже вот здесь это ожидание! – он рубит ребром ладони по горлу.
Манифико вопросительно смотрит на него, догадываясь, что эта горячность неспроста.
– Знал бы ты, чего мне стоило вырваться с Иф. Отец уже начал намекать, что я слишком часто выхожу в море. Сидит в своей норе, боясь высунуть нос, и меня хочет туда же затащить. И остальные не лучше, к кому ни обращался, слышу лишь одно: «Это слишком рискованное предприятие, чем вы можете гарантировать его успешность?» Трусы! – кулак Родерика врезается в тол, другие посетители оборачиваются, привлеченные звяканьем посуды. – Для них даже моё имя ничего не значит, только о своих деньгах беспокоятся!
Манифико достаточно долго вращается в деловых кругах, чтобы сразу ухватить суть. Для снаряжения экспедиции нужны деньги, а богатые знакомые Родерика не хотят рисковать вложением средств в сомнительное, с их точки зрения, предприятие. Вот зачем были эти рейды за пиратами…
– Я думал, твоя семья достаточно богата, – осторожно запускает он пробный шар. Родерик мрачнеет ещё сильнее.
– Отец такой же, как остальные, даже ещё хуже. Мечтает сделать из меня сухопутную крысу. «Выбрось эту дурь из головы», – повторяет он, кривясь, и эта надменная интонация так знакома, что Манифико тоже кривится.
– Ещё бы. Они только и хотят, чтобы мы плясали под их дудку.
Значит, и отец Родерика отказался профинансировать их путешествие. Ещё бы! Наверняка это такой же бессердечный делец, как и Федерико ди Вандимион, думающий лишь о том, как бы получить побольше денег. Ничего, они все ещё увидят, как ошибались!
Только вот чтобы показать отцу и остальным, что их затея увенчается успехом, для начала всё равно нужны средства. Манифико больше всего на свете хотел бы сказать: «Не волнуйся, деньги я найду!» – но он прекрасно знает своего отца. Тот не даст им и медной монеты, да ещё и постарается поставить сына на место – то место, которое отвёл ему в своих планах. А значит, надо искать другие пути. Возможно, ему удастся уговорить отца отдать ему место старого Маурицио, которому давно уже пора на покой, и это откроет доступ к некоторым счетам семьи, движение средств на которых никто не заметит…


Это была плохая идея.
Манифико сгорает от стыда и гнева, слушая холодный голос отца, объясняющий, что его роль в делах семьи – роль мальчика на побегушках, потому что ни на что большее Манифико не способен, и если он ещё хоть раз раскроет рот на эту тему, то в Брэйдже появится новый управляющий. Словно он не взрослый мужчина, а несмышлёный сопляк. Как в детстве. Он и чувствует себя как в детстве, маленьким и беспомощным перед отцовским недовольством, в горле стоит комок, щёки горят, а руки приходится сжать в кулаки, чтобы отец не заметил, как они дрожат. Как же Манифико ненавидит его! Как он желает никогда в жизни больше с ним не разговаривать!
Уходя – позорно сбегая! – он слышит новость о возвращении сестры и думает, что не ему одному достанется. К Фарнезе отец всегда относился едва ли не хуже, чем к нему самому. Надо будет зайти к ней, что ли. Поговорить. Хоть с кем-то в этом доме можно разделить злость на их общего мучителя.


Выглядит сестрёнка вполне неплохо. Она окрепла, руки стали красивой формы, вот только волосы остригла зачем-то, неужели болела? Манифико надеется, что это было не заразно. С бледным призраком, блуждавшим по поместью до пожара, не сравнить. Взгляд только затравленный, как и раньше, но Манифико уверен, что это результат разговора с отцом.
Он прав, разумеется. Фарнеза рассказывает, как отец отказал ей, и брат сочувственно кивает. Федерико ди Вандимиону плевать на собственных детей. Правда, и запросы у сестрёнки немалые. Корабль! Ничего себе! Это перед войной, когда каждое судёнышко на счету. И для кого – для каких-то бродяг, которых она называет друзьями. Да после того, как она скиталась непонятно где, удивительно, что отец вообще не приказал запереть её в дальних покоях, чтобы никто не пронюхал о вернувшейся блудной дочери и не разнёс сплетни, пятнающие имя Вандимионов. А потом отправил бы в монастырь… хотя нет, в монастырь он её один раз уже отправлял. Даже отец иногда совершает ошибки.
После землетрясения в Альбионе, когда погибли почти все рыцари ордена Святой Железной Цепи, сестру тоже считали погибшей, пока не вернулся единственный уцелевший рыцарь и не рассказал, что Фарнеза ди Вандимион выжила, но скрылась в неизвестном направлении. Слухи тогда удалось замять, однако отец был в такой ярости, что Манифико не сомневался: он предпочёл бы видеть Фарнезу героически погибшей. Досталось и несчастному рыцарю, и церковникам. И вот теперь сестра сама заявляется в пасть льву. Нет, она точно ненормальная.
Однако в монастырь или нет, а куда-нибудь Фарнезу точно упекут. Сперва покажут публике, вывезут на пару балов, чтобы дать всем понять: у Вандимионов всё в порядке, а затем она тихо и незаметно исчезнет. Оставлять её в семье нельзя, рано или поздно люди обязательно зададутся вопросом, где же провела всё это время дочь Вандимионов и чем занималась, потом кто-нибудь прознает о её бродяжничестве, а такого удара по своей репутации отец не допустит. Замуж её тоже не выдать, подпорченный товар, разве что кто-нибудь позарится на её приданое, но опять же, незнатный жених Вандимионам не нужен.
Вспыхнувшая в голове мысль так внезапна и так гениальна, что Манифико едва не спотыкается. Ну конечно! Вот они, деньги. Отец не решится оставить сестру без приданого, это вызовет вопросы и ненужные толки. Если Родерик возьмёт её замуж, у них будет достаточно средств, чтобы снарядить не один, а несколько кораблей.
И главное – Родерик всегда будет рядом. Этот брак свяжет их.
Теперь Манифико смотрит на сестру уже другими глазами, и то, что он видит, ему нравится. Тощая, почти безгрудая, она будет вполне во вкусе Родерика. Даже короткая стрижка играет в её пользу. Если одеть её в мужское платье, получится точь-в-точь один из тех юнцов, которыми Родерик всегда увлекался. Может быть, однажды он увидит, как похожи брат и сестра, и тогда… на этом месте Манифико одёргивает себя. Лучше не мечтать напрасно.
– Пожалуй, я мог бы помочь тебе с кораблём, – неторопливо, словно в раздумьи говорит он, и личико Фарнезы озаряется надеждой. – Но взамен… окажи мне ответную любезность, сестра.


Ему не требуется много времени, чтобы уговорить Родерика. За эти годы он отлично изучил своего друга и знает, за какие ниточки дёргать.
– Если оставить её здесь, отец заточит её в монастырь до конца дней. Или придумает что-нибудь похуже. А она ещё так молода, ей хочется жить настоящей жизнью, как нам с тобой. Он почти задушил её, ты бы видел её, Родерик – всего один день, а она уже глаз поднять не смеет.
Родерик хмурится, но Манифико видит, что он почти согласен. Спасать девиц из беды – это его призвание и его слабость.
– Она станет символом нашего союза, нашей путеводной звездой. Тем более, что её приданого с лихвой хватит на любое путешествие, – добавляет он словно невзначай.
– А если она не согласится?
– Смеёшься? Она об этом уже мечтает.


Запечатывая письмо, Манифико почти не чувствует угрызений совести. Когда эти бродяги исчезнут, сестра решит, что они уплыли, не попрощавшись. Человеческая неблагодарность не знает границ.


К первому свиданию Родерик подходит ответственно и с размахом. От густого аромата роз у Манифико кружится голова. За одну ночь пустовавшая прежде оранжерея наполнилась всеми оттенками красного, розового, кремового. На взгляд Манифико, можно было обойтись простым букетом, но таков уж Родерик. Ничего не делает просто.
Сестрёнка же ведёт себя как полная дура – мямлит, заикается и не смотрит Родерику в глаза. Другая на её месте визжала бы от восторга при виде роскошного розария, а эта только рот разинула. «Мне очень нравится, Родерик. Спасибо, Родерик.» Дура. Но Родерика это, кажется, забавляет. Он называет её дьявольским ребенком и довольно улыбается, когда Фарнеза соглашается, даже не подумав принять его слова за оскорбление. Манифико мысленно хвалит себя за то, что рассказал другу некоторые истории из жизни непутёвой сестрёнки – Родерику нравится всё необычное, и если сама Фарнеза не заинтересует его, то её выходки хотя бы привлекут его внимание.


Когда Фарнеза уходит, Родерик вздыхает и отламывает розовый бутон.
– Ну, как она тебе? – нетерпеливо спрашивает Манифико.
– Забавная. Диковатая. Не могу представить, что она командовала рыцарями.
– О, это правда. Я велю ей тебе рассказать.
– Сам спрошу, – Родерик нюхает бутон, затем растирает в ладони и отбрасывает смятые лепестки прочь. – Подарю ей в следующий раз букет ландышей.
– Кстати, завтра отец даёт бал, – говорит Манифико так, словно только что вспомнил. – Фарнеза там тоже будет. Ты приглашён, конечно же.
– Отлично. Там и встретимся.
Манифико лелеет надежду, что в роскошном бальном наряде сестра сумеет показать себя с лучшей стороны.


Мидландцы ухитряются превратить бальную залу в базарную площадь. Жалкое и отвратительное зрелище. Манифико с Родериком наблюдают за сварой с балкона. Почему-то Манифико вспоминаются петушиные бои в Бонноне, он делится этой ассоциацией с Родериком – тот смеётся.
– Что-то общее определённо есть.
Они чокаются и выпивают за старые добрые времена.
Манифико счастлив. Всё складывается один к одному, ровно и гладко: сейчас они объявят о помолвке, отец побушует и сдастся, чтобы не потерять лицо, Родерик с Фарнезой поженятся, а потом… потом их ждёт океан. И свобода.
Конечно, место в Брэйдже он потеряет уже сегодня, в расплату за такое неслыханное самоуправство. Свадьбу сыграют в лучшем случае через месяц-два, и всё это время Манифико придётся терпеть отцовские нападки. Федерико ди Вандимион не простит своей марионетке попытку обрезать управляющие ей нити. Это будет ад, и Манифико уже страшно, но он не собирается отступать. Впервые в жизни он готов противостоять отцу.
Когда он встанет на капитанском мостике рядом с Родериком, то скажет себе: да, оно того стоило.
– Объявим о помолвке после того, как отец произнесёт речь, – говорит он. – Чтобы все услышали. Главное – не позволить отцу заткнуть нам рот.
– Постараемся, – кивает Родерик, как-то не слишком воодушевлённо. Манифико вздыхает. Что поделать, сестёр не выбирают. Ему немного стыдно за то, что он подсунул Родерику не лучшую невесту на свете, но иного выхода нет.
– Знаешь, первое впечатление всегда не самое лучшее. Ты будешь доволен. Я уверен в этом.
Родерик тоже вздыхает, но от необходимости отвечать его избавляет шорох пышных юбок.
В роскошном бальном платье с оборками Фарнеза похожа на свадебный торт. Ей совершенно не идёт, вид ещё хуже, чем в оранжерее. И ленточка на шее смотрится по-дурацки. И, боже, что у неё на голове?!
Подавляя желание закрыть лицо рукой, Манифико оборачивается к другу… и теряет дар речи от удивления. На губах Родерика зарождается предвкушающая улыбка, глаза блестят, и весь он подбирается, словно почуявшая дичь гончая. Он что – серьёзно? Платье-торт и дурацкая ленточка на волосах – то, что ему нужно? Боже правый. Нет, даже после стольких лет знакомства друг всё-таки не перестанет его удивлять.
– Ты совершенно прав, – говорит Родерик, и в его голосе проскальзывают глухие бархатистые нотки. – Я определённо буду доволен.


Конец.