Два разговора, или Краткая повесть о Ястребе Света


Название: Два разговора, или Краткая повесть о Ястребе Света
Автор: Бесполезное имя
Бета: fandom Berserk 2015
Размер: миди, 4103 слова
Пейринг/Персонажи: Гатс, король эльфов, Каска, Фарнеза, Серпико и другие
Категория: джен
Жанр: философский диалог
Рейтинг: R
Краткое содержание: Место Гатса во вселенной.
Примечание/Предупреждения: Заумь и матерщина


Гатс думал, что сейчас умрет.

Живот сводило судорогой, за каждый глоток воздуха приходилось сражаться, и то, что удавалось вдохнуть, тут же стоном рвалось обратно, если сил еще хватало на стон. Еще обоссаться прямо здесь и сейчас, пред светлы очи короля эльфов — и будет совсем здорово. А впрочем, Гатс достиг предела изнеможения, за которым наступает полное безразличие к собственному виду и запаху.

Правда, он все-таки превозмог судорогу и сел. А потом даже встал.

— Ты меня так больше не смеши. Я же помру.

Король Цветочная Метель сидел на стволе поваленного дерева с таким вусмерть серьезным видом, что Гатса опять чуть не срубило.

Что в общении с эльфами особенно напрягает, подумал Гатс, умываясь из ледяного ручья, так вот как раз это самое: хрен разберешь, когда они шутят, а когда нет. И если такую козявку, как Пак, еще можно было всерьез не принимать, то к словам короля следовало бы отнестись с наибольшим вниманием…

А как к нему отнесешься с наибольшим вниманием, если он то воздушных змеев запускает, то голышом носится по берегу взапуски с единорогами, то, вот как сейчас, ляпнет что-то такое, что на уши не натянешь?

Ястреб света, надо же.

— Гатс, — наклонил голову король. — Что тебя так насмешило?
— Да посмотри на меня! Какой я, в жопу, Ястреб Света? Ну сказал бы ты, что это хотя бы Азан: он постится, молится, слабых защищает, лишний раз мухи не обидит! Он праведник настоящий, а я? Я людей убивал! Детишек! Я Каске изменил, и знаешь с кем? С Апостолицей! Зубищи — во! Я на слабых, обиженных и убогих чихать хотел. Пальцем не шевельнул, когда Варгаса на моих глазах казнили. Я знал, что мое клеймо притягивает нечисть, знал, что двое клейменых устроят ад на земле — и все равно пошел в Альбион выручать Каску! Тысячи народу из-за меня погибли, а я и в ус не дую!

Цветочная Метель наклонил голову в другую сторону и прищурился.

— У тебя нет усов.
— Потому и не дую.

Король эльфов испустил горестный вздох.

— Как трудно с вами, людьми. Невозможно понять, когда вы шутите, а когда нет.

На этот раз приступ смеха был совсем коротким и не болезненным.

— То, что ты говоришь, мало понятно мне, — продолжал король, как ни в чем не бывало. — Ваши религиозные концепции сложны и нелепы. Религия вообще не имеет к этому никакого отношения. — Но в Книге Ястреба записано… — Гатс запнулся, сообразив, что толком-то и не знает, как описывает Ястреба Света святая книга.

Во-первых, церковников он не любил и от нудных служб по возможности отлынивал, а во-вторых, даже когда отвертеться было никак нельзя, древний язык все равно не был понятен, и только проповеди говорили по-человечески. Гатс пробежался с метлой по темным чуланам своей памяти, но ничего полезного там так и не нашел. Когда на мир наползет Тьма и всему будет хана, придет Ястреб Света и прогонит Ястреба Тьмы, как-то так...

Нет, то, что Гриффит стал Ястребом Тьмы, понятно и без гадалки. Он и во время Затмения, и после вел себя именно так, как положено отродью нечистого. Что наступает конец света — Гатс видел своими глазами. Но что он, Гатс, — Ястреб Света? Да скорее небо в море упадет.

Впрочем, в виду последних событий с такими выражениями следовало быть осторожнее…

— Фарнезу надо спросить, — беспомощно сказал он. — Она Книгу наизусть помнит, от корки до корки.
— Зачем? — искренне не понял король. — Книга написана со слов людей, которым посылала видения Идея Зла и служит тому, чтобы оправдать приход Ястреба Тьмы под видом Ястреба Света. Ястреб Тьмы пришел, ты его знаешь.

Гатс нахмурился. Погодите, ведь получается…

— Погоди, ведь тогда получается, что приход Ястреба Света — брехня собачья. Ну и какой же я после этого, к ебеням, Ястреб Света?

Цветочная Метель встал и шагнул вперед.

Все-таки бывали моменты, когда Гатс понимал, что король настроен серьезней некуда. Без объяснений и окриков понимал, как само собой разумеющееся. От короля в эти минуты исходила такая волна величия, такой од, как говаривала Ширке, что прямо к земле гнуло. Не как от людских королей и вельмож, которым требовались высокие троны с балдахинами, герольды, трубы, парча и бархат, поклоны и обращение на “вы”. Цветочная Метель облекался величием зримо, но естественно, как звездное небо, горная вершина или морской простор.

Кому другому Гатс в ответ на прикосновение крикнул бы: не лапай!

Ну, кроме Каски.

И Пака.

И Ширке.

А королю эльфов он просто не мог этого крикнуть. Стоял, оцепенев, пока тонкий прохладный палец скользил по мертвой глазнице.

— Что ж, — вздохнул король, опустив руку. — В конце концов, нигде не сказано, что Ястреб Света будет умен. Разве я не говорил с тобой о строении Вселенной?

Гатс скрипнул зубами. Говорил. Только мудреные слова сами высыпались из ушей: нексус-кексус, вортекс-кортекс, прочая поебень. В общем, понятно было одно: все сферы сливаются и смешиваются, а когда смешиваешь что-нибудь с говном, получаешь всегда говно.

— Ты хоть уразумел, что такое Идея зла?

Послать бы, развернуться и уйти. Да нельзя: хозяин, и кормит их всех, и Каску лечит.

— Это вроде Бога. Но не Бог. Все пакостное, что есть у людей в головах и в душах, собирается в одном месте и набирает силу. Это и есть Идея Зла. А поскольку люди — злобные уроды, девяносто девять из ста, то Идея Зла настолько сильна, что можно смело считать ее Богом, один хрен Бога нет.
— Ну хотя бы главное запомнил, — король зашагал по лесной тропинке и сделал Гатсу знак следовать за собой. — А откуда тогда взялось это все, Гатс? Остров Скеллиг, эльфы и сильфиды, Духи стихий, саламандры, кентавры и единороги? Откуда взялся я сам?

Гатс поморщился. Наверное, это тоже высыпалось из головы.

— Забыл, — признался он.
— Как ты мог забыть, если не знал? И попросту не думал об этом?

Босые ноги короля ступали легко, а шелковое платье ни разу не зацепилось ни за какую малую веточку, пока они шли через заросли.

Гатс не раз ходил этой тропинкой. Она заканчивалась над обрывом, а дальше открывался морской простор.

Цветочная Метель выпрямил руку, и на палец ему села стрекоза. Нет. Гатс присмотрелся — никакая не стрекоза. Крошечная девчонка в полпальца размером, ярко-красное тельце, а крылья небесно-синие, полупрозрачные, как витраж с картиной Рая в главном соборе Виндхейма…

Какие они разные, эти эльфы. Двух одинаковых не сыскать.

— Гатс, если злобные мысли и чувства сливаются в Идее Зла, то куда деваются добрые? Что с ними происходит? Как ты считаешь?

Гатс посмотрел вокруг. Скалы и деревья, полные гордого покоя, бархатная зелень травы, ласковое солнце, ручей, водопадом сбегающий к морю…

— Этот остров? И ты? И Пак? И Духи Стихий…?

Цветочная Метель медленно, величественно кивнул. Налетевший ветерок принялся играть его рукавами.

— Но если есть Идея Зла… То значит, Идея Добра тоже есть? Такая же могущественная? Где-то здесь?

На этот раз король печально покачал головой.

— Нет, Гатс. В этом-то вся и сложность. Есть только мы. Кое-кто обладает великой силой - как я или Духи Стихий, кое-кто, подобно Паку, может немного — например, изгонять не особо сильных голодных духов. Но даже сильнейшие из нас во всем могуществе не сравнятся с Идеей Зла. Каждый из нас мог бы сразиться с одним из перстов Руки Бога, но и тогда я не уверен в победе…
— Но почему? — удивился Гатс.
— Потому что зло единообразно. Его природа — уничтожение. Под какой личиной оно ни прячься, в итоге всегда одно и то же, и ты сам это знаешь. Всегда знал. Это как горы и воды: вода всегда бежит вниз, и все воды рано или поздно стекают в море, но горы возвышаются каждая сама по себе, непохожие одна на другую. Слэн, Убик, Войд, Конрад, Фемто — все обладают одной и той же силой, питаются кровью одного сердца, но дух Огня — не то же, что дух Воды, ибо вода — не то же, что огонь. Мы, эльфы, рождены от мечты людей о бессмертии и вечной юности, сатиры — от радостей плоти, русалки — частично от страха, частично от преклонения перед водной стихией. Нас нельзя назвать силами Добра, потому что далеко не все мы добры. И мы не едины. Кентавры — воплощенная дикая гордость, минотавры — воплощенное упрямство, они часто враждуют между собой. Дриады терпеть не могут саламандр, понятно почему. При моем дворе плетутся такие интриги, что хоть беги иногда — ибо вы, люди, верите в коварство эльфов. Вы верите в то, что ветер или огонь — живые, и духи стихий отвечают вашей вере. Но вы же любите повторять “Чума на тебя!”, когда желаете врагу зла — и вот вам Конрад. Сатиры бывают надоедливы, не более того — но если бы от вашей похоти рождались только сатиры! Нет, она рождает и настоящих чудовищ, потому что вам мало просто и весело трахаться, вам нужно при этом ощущать власть, причинять боль… но сатиры не сливаются в одного сверхсатира, да оно и к лучшему, пожалуй. Зато существует Слэн. Ваша вера выплескивается в Астрал и достигает Ядра, и там зарождаемся мы все… но только в Идее Зла ваша вера достигает наивысшего могущества, потому что только в зло вы, люди, верите твердо и безусловно.

Опять мы во всем виноваты, с тоской подумал Гатс. А вслух спросил:

— Ну и зачем ты мне все это рассказываешь?
— Ты должен это знать. Ты же Ястреб Света.

Снова-здорово.

— Слушай, прекрати уже, а? Ты сам сказал, что все пророчества о Ястребе — выдумка Идеи Зла. Значит, и Ястреб Света — Гриффит, и Ястреб Тьмы — Фемто, одна суть в двух шкурах.

Король эльфов улыбнулся во весь рот, как мальчишка, задумавший озорную штуку, которой невтерпеж поделиться с товарищем.

— А вот и нет! — воскликнул он и весело засмеялся. — Вот и нет, вот и нет! Понимаешь, Гатс, Идея Зла — она, по большому счету, страшная дура. Она вообразила себя умнее всех и давай посылать людям видения и бехелиты, чтобы те сначала создали, а потом осуществили пророчество… Ты понял, в чем соль?
— Пророчество должны осуществить сами люди.
— Верно. Оно исполняется только потому. что люди в него верят. Ведь сама по себе Идея Зла ничего не может. Ей нужна Рука Бога, чтобы действовать в материальном мире. И ей нужны люди, чтобы и Рука Бога, и сама Идея могли существовать. Где тут подвох?

Простая задачка даже для такого остолопа, как Гатс.

— Рука Бога, Апостолы и прочая мразь убивают людей и тем подрывают веру. Ведь трупы верить не могут.
— Истинно так! А чего хотят люди?

Гатс так сжал челюсти, что скулы свело.

— Жить. Люди хотят жить.
— Лучше и не скажешь. А что эта жажда жизни, если не вера?

Гатс зажмурил единственный глаз. Он вспоминал тех, кого убил. Тех, кто умирал рядом с ним. Последние мгновения, когда человек уже все понял, но в глазах еще читается это стремление, это усилие воли, хоть и бесполезное — жить вопреки всему!

— Вера, — хриплым шепотом сказал он. — Это вера.
— Все люди умирают, — в тон ему прошептал Цветочная Метель. — Все хотят жить. Эта неистовая жажда копилась веками, и однажды породила существо, наделенное такой сильной волей к жизни, что даже смерть матери не удержала его от появления на свет. Любой другой младенец, вырванный из материнского чрева, умер бы — но этот выжил. Его крики привлекли внимание полковой шлюхи, недавно потерявшей дитя…
— Замолчи, — прошептал Гатс.
— Чего с ним только ни делали, — продолжал беспощадный эльф. — Он голодал, болел оспой, его избивали, насиловали…
— Заткнись! — Гатс ударил железной рукой, но Цветочная Метель легко ушел от удара и, не запнувшись, повел речь дальше:
— Он вышел на поле боя, едва научившись ходить, но и там, в царстве смерти, продолжал выживать. Он получил несчетное множество ран, но все, что его не убило, только сделало его сильнее…
— Да закрой! Ты! Наконец! Свое! Эльфийское! Хлебало! — Гатс бил уже обеими руками, даже ногой попытался поддать, а Цветочная Метель все улыбался, ускользая: вот он здесь, вот уже почти на самых костяшках пальцев, вот уже чувствуешь кулаком сопротивление и вес тела — и раз, нет его.

— Я человек! — орал Гатс, пытаясь загнать эту тварь на обрыв. — Я плоть и кровь! И ничего больше! Когда я голоден, я хочу жрать! Когда наелся — иду срать! Когда меня ранят — течет кровь! И мне, блядь, больно, хоть я и стараюсь не подавать вида! Мне так больно порой, что я света не вижу! Когда я обнимаю Каску, у меня стоит! Если она мне дает — я кончаю! Я зачал ребенка! Если я прыгну с этого обрыва — я расшибусь насмерть! Мозги по камням, и хуй тебе, а не Ястреб Света! Я человек! Человек!
— Конечно, ты человек, — Цветочная Метель даже не запыхался. В эту минуту он был так похож на Гриффита, что Гатс не на шутку хотел его убить. Смешать эти безупречно-белые зубы с его же мозгами.
— Ты человек, ибо ничем другим манифестация человеческой жажды жизни быть не может. Разве это не очевидно?

Бум! Гатс сам не понял, как это он оказался на спине, почему в голове шмели гудят, а в живот словно ядром из баллисты попали.

Перед глазами было только синее небо, и в нем, помимо одного нормального солнца, плавали еще штук пять всех оттенков красного. Потом солнц поубавилось, зато на небосклон взошла донельзя серьезная морда эльфа.

— Извини, я решил тебя немножко успокоить, а то как бы ты и в самом деле не кинулся с обрыва. Может, это тебя не убьет, но надолго уложит в постель, а времени у нас мало.

Эльф присел рядом прямо на землю.

— Я видел это, — сказал он, не глядя на Гатса. — В снах и в пророческих грезах. Корабли со знаком Ястреба на парусах и знаменах. Горящие леса Скеллига, гибнущих в огне дриад и нимф, минотавров и кентавров, умирающих бок о бок на поле брани, дракона, в чьем пламени сгорю и я, и это крохотное создание, которое не сможет меня покинуть…

Над плечом эльфа трепетала девчушка-стрекоза.

— Ты думаешь, если я приму участие в вашей битве — мы сможем победить их?
— Нет. Я думаю, ты убьешь Фемто.

Напрягая разбитый живот, Гатс умудрился сесть.

— Почему бы тебе самому не отправиться со мной за головой Фемто? Не обязательно погибать здесь. Такой сильный союзник, как ты…
— Как же с тобой тяжело, Гатс, — Цветочная Метель покачал головой. — Я не могу покинуть остров, ибо я — его душа. Здесь средоточие моей силы, и поэтому сюда Фемто пришлет своих самых сильных Апостолов. Это даст тебе возможность войти в Фальконию почти без боя.

У Гатса заныло под сердцем.

— Зачем ему это? Зачем уничтожать Скеллиг?
— А как ты думаешь? — невесело улыбнулся эльф.

Гатс огляделся. На остров неотвратимо наползал вечер, и восточное небо уже потемнело, а западное подернулось червонным золотом. Бледная улыбка луны плыла над холмами, а в море вечерний бриз поднял пенные барашки, и весело заплясал на волнах “Морской конек”. Туман поднимался в долине, цикады и дриады пели на разные голоса, и все вокруг дышало такой красотой и умиротворением, что трудно было поверить в существование Руки Бога, Идеи Зла и прочего паскудства. Трудно было поверить даже в то, что существует мир людей с его страстишками. Странное дело, но Скеллиг, сотворенный мечтами, был плотен и осязаем, а далекий Мидланд казался какой-то химерой. Здесь все было более настоящим, чем там. Если камень — то серый, прохладный и поросший диким мхом; если ручей — то прозрачный и звонкий, с прохладной до ломоты в зубах водой, если дерево — то раскидистое и тенистое, в четыре обхвата, если трава — то густая, смарагдово-переливчатая на ветру, по колено, а то и в пояс высотой…

Он вспомнил Розину. Бедная маленькая глупая Розина. Ее кукольное царство, построенное на крови и костях. Он понимал теперь, чего она хотела. О чем мечтала. Он с горечью осознал, что Скеллиг создан отчасти и ее детскими грезами. Но, став Апостолом, она утратила дар грезить чисто и бескорыстно. Долина Эльфов была фальшивкой. Подделкой под Скеллиг, под весь этот мир. Здесь деревьев никто не поливал кровью, здесь они не уходили корнями в Клипот. Бедная Розина, способная создать только фальшивку…

— Фалькония, — проговорил Гатс. — Фалькония — подделка под твое царство.

Ему было тошно при мысли о том, что это все будет уничтожено.

— Если бы не началось сопряжение сфер, Фемто никогда не смог бы дотянуться сюда, — спокойно сказал эльф. — Но и ты никогда не смог бы сюда попасть. В этом все и дело: совмещая сферы, Идея Зла способна дотянуться до всех уголков мира — но и до нее теперь стало можно дотянуться. Работа как раз для тебя.
— Идея Зла — почти что бог. Как я уделаю бога?
— Одного ты уделал.
— Я чуть не сдох, — Гатса передернуло, когда он вспомнил, как прорубался сквозь живое мясо к сердцу Морского Бога — и как билось это сердце, и каждый удар проходил через каждый нерв… — Я бы сдох, если бы не Ширке.
— Полезный опыт, — холодно заметил Цветочная Метель.
— У меня этого опыта…
— Хорошо. Потому что, несмотря на Сопряжение, живым ты до Идеи Зла не доберешься.

Гатс усмехнулся. Что-то в этом духе он и предполагал.

— Хочешь сказать, я доберусь до нее мертвым?
— Ты — тот, кто ты есть. Манифестация человеческой воли к жизни. Ты будешь продолжаться и за порогом смерти какое-то время. И за это время ты прикончишь Идею. Вся штука в том, что на тот момент ты сам будешь Идеей — больше, чем просто человеком.

Гатс промолчал. Небо обсыпали звезды — крупные, как горох.

Он, в общем-то, так и думал. Еще когда пытал Апостолов, чтобы те вызвали Руку Бога, знал, что живым не выйдет из боя. Задача была — убить Фемто, а там уже гори все огнем. Зачем все так обернулось? Зачем ему дали надежду? Без нее было… проще. Без нее он вступал в бой, не рассчитывая своих сил, не думая, что завтра будет еще день…

Он не задавался вопросом, кто убьет Гриффита, если он, Гатс, прикончит Идею Зла. Все обретало смысл, части головоломки становились по местам. Конечно, Каска. У нее главное право на голову мерзавца — право матери над похитителем ребенка. Об этом можно не беспокоиться.

Надо признать, обретенная на острове сила Каски его самого пугала временами.

А что после? Да так ли важно. И глупо спрашивать — Цветочная Метель и сам ведь погибнет. Едва ли в видениях своих он видел дальше собственной смерти.

— Намного, намного дальше, — прошептал эльф. — Если ты не выполнишь свою миссию, Сопряжение убьет все человечество. Набираясь сил, Идея Зла будет нуждаться во все новых и новых жертвах, и так до последнего человека — а после этого сама погибнет, так сказать, от бескормицы. Если же ты убьешь ее раньше, чем это случится, то Идеальный, Астральный и Материальный миры вновь разойдутся. Рука Бога, оторванная от своего истока, погибнет. Люди какое-то время будут предоставлены собственной судьбе…
— Какое-то время?
— Ну, ты же лучше меня знаешь свой род. Зло никуда не исчезнет из их сердец. Капля за каплей, оно будет просачиваться в астральное и в идеальное, каких-нибудь две тысячи лет — и у вас будет новая Идея Зла, которая возомнит себя богом и начнет направлять ваши судьбы. Еще тысяча лет с небольшим — и она наберется сил для нового Сопряжения…
— Почему? — Гатс скрипнул зубами. — Неужели люди не могут не мыслить всякой мерзости?
— На себя-то посмотри, — фыркнул эльф.
— Вот-вот. На колу мочало, начинай сначала: какой из меня, к херам, Ястреб Света?
— Да начнешь ли ты думать когда-нибудь? Ястребом Света тебя делает не праведность! Ты Ястреб Света просто потому, что вышел на бой против Ястреба Тьмы! Это все, и больше ничего не нужно. В этом исполнение пророчества. И хотя пророчество сделано Идеей Зла, она же им и подорвала собственные корни. Ястребом Света станет не тот, кого она выбрала, не тот, кто себя им вообразил — а тот, кто бросит вызов Ястребу Тьмы и в кого поверят люди.
— Ага, — Гатс нехорошо засмеялся. — Вот только люди верят, что как раз Гриффит их спаситель. Что, съел? Эльф чуть склонил голову на бок.
— Гатс, я догадываюсь, каким будет ответ, но на всякий случай все-таки спрошу: ты хоть раз задумался, почему в ваших церквях Ястреба Света изображают распятым?

***

— Потому что так сказано в Книге, — Фарнеза пожала плечами. — “Израненный — вознесется, распятый — взлетит, поруганный — восторжествует”. Зачем тебе это?
— Так, просто интересно, — Гатс присел на бочку, зачерпнул из котелка. Эльфы настаивали на том, чтобы никто не охотился, и капитан Родерик строго следил за этим, но на здешней воде со здешними травками даже похлебка из солонины получалась необычайно вкусной.
— Что-то я не помню, чтоб раньше ты интересовался церковными делами, — улыбнулась Каска.
— Я изменился. Может человек за три года измениться?
— Завтра утром мы увидим тебя за молитвой к ангелу рассвета? — поинтересовался Серпико. Гатс молча показал ему кукиш.
— В любом случае, все это ложь, — проговорила Фарнеза. — Все, чему меня учили, — ложь.
— Не все, — возразил Азан. — Мы своими глазами видели кровавое озеро.

Каска нахмурилась и крепче прижала к себе Лунное Дитя.

— Может ли так быть, что это пророчество касается Гриффита? — спросил Гатс. — Шут знает, может, его там и распинали, в Башне Тысячелетия.
— Можно не говорить о нем? — глаза Каски вспыхнули.
— Нельзя. Придется.
— Тогда мы уйдем, — Каска сделала движение встать, но Гатс опустил ей руку на плечо.
— Нет. Мы обсуждаем кампанию и собираем сведения про врага.
— Поистине настало время чудес: Гатс уверовал в пророчества Святой Книги! — Серпико шутовски воздел руки.
— Часть из них сбылась, — напомнил Азан.
— И большая часть еще сбудется, — вставила молчавшая до сих пор Ширке. — Гатс, о чем говорил с тобой король?
— Лучше бы он говорил с тобой, — вздохнул Гатс. — Ты бы лучше все это поняла. Словом, засиживаться нам тут незачем. Фемто скоро наладит сюда армаду, и здесь начнется такой же ад как и везде. Но есть и хорошие новости: большая часть армий Гриффита будет здесь, и я попаду в Фальконию сравнительно просто.
— Ты? — исподлобья глянула Каска.
— Я и те, кто захочет пойти со мной. Хотя здесь оставаться нет смысла никому… но в Мидланде можно… разойтись.
— Куда? — хмыкнул Исидро.
— Куда хочешь. Жил же ты как-то, пока не встретил меня.
— Сопряжение сфер, Гатс, — мягко сказала Ширке. — Никто не сможет “жить как-то”. Или под защитой Гриффита, или — на растерзание к чудовищам, заполонившим землю.
— Или с тобой, — добавил Исидро.

Гатс поморщился.

— Я иду в Фальконию валить Идею Зла, — сказал он. — И король сказал, что я не выйду оттуда живым. Навряд ли судьба будет к вам милостивей, чем ко мне.
— С тех пор, как я встретила тебя, я не верю в судьбу! — Фарнеза вскинула остренький подбородочек.

Гатс понял, что не скажет им главного. Особенно ей. Он не вынесет груза ее веры, а в то, что он и есть Ястреб Света, она поверит, как в приход лета за весной. Поверит так же безоглядно и безумно, как верила в своего Бога. Есть люди, которым это нужно — именно такая вера.

Вот Азану хорошо: услышав, что Идея Зла никакой не Бог, а Идея самого что ни на есть Зла, он только плечами пожал и сказал, что истинный Бог есть, потому что никак не может такого быть, чтобы Его не было, а раз Он есть, то Азан в Него верит, а остальные как пожелают.

— Если ты не веришь в судьбу, как ты собираешься ее делать? — спросил он у Фарнезы.
— Никто из мужей, рожденных женщиной, не одолеет Ястреба Тьмы, — ответила она. — Так сказано в пророчестве. Поэтому отрядом Святых Цепей всегда командует женщина… Если бы я верила в судьбу и пророчества, я бы до сих пор бегала в дурацких доспехах под дурацким знаменем.

Гатс усмехнулся. Сказать ей, что он не был рожден женщиной — его вырвали из утробы матери ее палачи? Или хватит на сегодня неожиданностей?

Он доел похлебку, сполоснул в море чашку и, вернувшись к костру, рассказал, какая судьба ждет Скеллиг и почему так важно успеть в Фальконию вовремя.

Ширке дополняла там, где он путался. У нее гораздо лучше получалось вникать во все эти магические дела, а потом еще и разъяснять по-человечески, не говоря загадками.

И когда она смотрела на него поверх пламени костра, было понятно: она знает. Но будет молчать, потому что и он будет молчать. А он будет молчать, потому что какой он, в жопу, Ястреб Света?

— Одним словом, в этой битве, — подытожил он, — важно, кто во что верит. Никогда бы не подумал, что это окажется таким же важным, как хорошие сапоги, справные доспехи и запасы провианта, но король Цветочная Метель так сказал, а ему пять тысяч лет, и он не забывает напоминать, что он умней.
— Ты явно не читал трудов Васта, — хмыкнул Серпико. — Дух, писал он, относится к телу как три к одному.
— И где воевал этот твой Васт?
— По всему Мидланду. Он был одним из лучших генералов Гейзериха.

Гатсу с неохотой пришлось признать, что мнение покойного Васта имеет право на жизнь.

— Может быть, битва с Идеей Зла не обязательно должна происходить на физическом или даже астральном плане? — робко предположила Фарнезе. — Если люди перестанут поддерживать ее… сознательно захотят отказаться от зла…
— Фарнеза, госпожа моя, — Серпико чуть ли не мурлыкал. — Мы с тобой жгли людей заживо, они корчились и выли, а толпа радостно хлопала в ладоши и просила еще зрелища. Я не рассчитывал бы на астральную победу. Боюсь, нам придется действовать грубой силой.

Гатс продолжал смотреть на Ширке. Она грустно улыбнулась.

“Ты не сможешь последовать за мной туда”.

“Ты не знаешь, на что я способна. Я и сама еще не знаю, на что я способна”.

“Морской конек” покачивался на легкой ночной волне. Покачивался, как люлька, и привычный скрип убаюкивал.

— Отсыпаемся, пока можем, — сказал Гатс больше себе, чем другим. — Едва вернемся в Мидланд, как опять начнется, и еще гуще, чем раньше, потому что мертвяков с той поры поприбавилось.
— На острове Иф вместо “умереть” нередко говорят “присоединиться к большинству”, — хмыкнул Штауфен.
— Никогда не любил бегать за стадом и не стремился присоединиться к большинству, — буркнул Гатс.
— Вот это боевой дух, который я уважаю! — капитан засмеялся.

Лежа в койке и чувствуя на груди сонную теплую тяжесть Лунного Ребенка, Гатс ворошил его черные волосы и думал, что, может, король эльфов и прав, он и в самом деле порождение воли к жизни, зачатый из мириад предсмертных хрипов, мириад бессловесных молитв.

Но все равно — какой из него Ястреб Света?

Конец.