Сломано все


Название: Сломано все
Автор: ncfan
Переводчик: Китахара
Бета: fandom Berserk 2015
Оригинал: Things Broken
Размер: миди, 6152 слова в оригинале
Персонажи: Гриффит, Джудо, Рикерт
Категория: джен
Жанр: AU, драма
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Гриффит не нашел в озере алый бехелит.

Если бы Гриффиту нужно было обозначить низшую точку своего падения, он, вероятно, назвал бы момент, когда понял, что у него не хватит сил даже покончить с собой. Он помнит, как повязки набухали от воды, а старая зазубренная коряга впивалась в плечо. Он помнит кровь. Помнит, как пытался подвинуться так, чтобы ветка проткнула ему горло – а не марлю, полупрозрачную кожу и растревоженную кость плеча. И не забудет, как эта попытка с треском провалилась.

Гатс выудил его из озера, он говорил что-то, чего Гриффит уже не припоминает, – вроде бы о том, что нужно соблюдать осторожность и как можно быть таким безрассудным. Гриффит хотел только сжать руки на мощном горле Гатса, чтобы тот наконец умолк, творец всех его страданий, но даже на это не был способен. Не мог повысить голос, чтобы приказать заткнуться. Ну пожалуйста, заткнись. В те дни он постоянно разрывался между желанием обнять Гатса и убить его.

В тот момент, если бы Гриффит, лишенный всякой надежды на жизнь, о которой мечтал, мог положить конец собственному жалкому существованию, он бы так и сделал. Если бы мог уничтожить весь мир – уничтожил бы.

Гриффит не уверен, как давно это было. Ему все стало безразлично, так что и на течение времени он не обращает внимания. Потому Гриффит не помнит, когда Каска и Гатс расстались с ним и другими, не помнит, что они говорили на прощанье, какие у них были лица. Помнит только, что отказался взглянуть на них, обиженный их счастьем, их здоровыми телами и тем, что они смогли уйти от жизни наемников. Раньше, если бы кто-то важный попытался его покинуть, Гриффит скорее убил бы, чем смотрел, как тот уходит. И поскольку стать прежним он не мог, оставалось только притвориться мертвым. Каска, должно быть, пыталась его обнять. Гатс, наверное, попробовал сказать что-нибудь обнадеживающее. Гриффит помнил только, как пялился на стену крытой повозки, сжав губы, и не смотрел на них.

Джудо собрал всех, кто остался от Банды Ястреба, и превратил их в довольно успешную шайку бродячих воров. Он как-то совершенно естественно принял бразды правления: Джудо был из ближнего круга, а Гатс и Каска ушли, Рикерт до сих пор не догнал отряд, Пиппин был недостаточно напористым, а Коркусу подчинялось слишком мало людей, потому он не годился на роль командира. Сейчас банда где-то за границей Мидланда, в землях, название которых Гриффиту никто не сообщил. Его таскают за собой во всех поездках, он лежит в фургоне или в палатке, в зависимости от того, едут они или остановились на привал. Гриффит чувствует себя не бывшим главарем своей потрепанной банды, а скорее домашним питомцем, который слишком стар, чтобы самостоятельно идти, но которому не дают умереть из жалости.

Он не обращает внимания на то, что происходит за холстяной стеной. За ней мира не существует. Гриффит коротает дни, вздрагивая от боли, когда повозка подпрыгивает на дорожных ухабах. Наблюдая, как места, с которых содрали куски кожи, неравномерно заживают. Слушая, но редко прислушиваясь к обрывкам разговоров, долетающих снаружи. Молча принимая пищу, когда ее приносят. Безропотно позволяя о себе заботиться. Вспоминая былые дни и желая только одного – вернуть их.

***

– И тогда я сказала Беате, я сказала…

Эти слова пробудили Гриффита от легкой послеполуденной дремы – по крайней мере, он думает, что уже перевалило за полдень, судя по свету, проникающему в щель у входа в палатку. Выждав мгновенье, он роняет голову обратно на тюфяк. Кто-то снова говорит снаружи, нет смысла раздражаться или тревожиться.

– Ох, но это же ужасно!

Бледно-голубые глаза распахиваются, когда Гриффит понимает, что два голоса, определенно женские, доносятся не снаружи палатки, а изнутри. Не двигаясь, или скорее не пытаясь пошевелиться, не издавая ни звука, ничем не подав виду, что проснулся, Гриффит обшаривает взглядом палатку, пока не находит источник болтовни.

Ох, снова это.

Видимо, после побега оставлять его без присмотра считали опасным. Гриффиту редко позволяют побыть одному в дневные часы, в холода или в бурю, да и ночью его тоже одного не оставляют. Как правило, двух маркитанток отправляют проверять, как он, поддерживать чистоту в палатке и удовлетворять его нужды.

Они часто пытаются с ним заговорить, эти молодые женщины (всегда посылают только женщин), присоединившиеся к Ястребам. Знают они или нет, что он не может им членораздельно ответить – все равно улыбаются, краснеют и пытаются обмениваться с ним любезностями. Гриффит даже не уверен, что они ждут ответа – просто болтают с ним своими безупречными, неповрежденными ртами, как если бы он мог говорить. Он ненавидит их за это. Вероятно, кому-то другому бы и понравилось, что с ним обращаются как с обычным человеком, но не Гриффиту. Он часто притворяется спящим, чтобы избежать их внимания.

Время идет. Две молодые девушки все еще здесь, и Гриффит закрывает глаза, отгораживаясь от них, насколько возможно.

Это… забавно. И правда, довольно смешно. До того, как попасть в темницу, он бы только приветствовал интерес подобных девиц. Гриффит привык упиваться вниманием к себе, быть центром в любой компании, привык, что его имя у всех на устах. Ему нравилось, когда мечтательные молодые женщины стекались к нему с бесконечными вопросами о битвах, в которых он сражался, и врагах, которых победил. Уверенность в том, что все вокруг либо тебя любят, либо однозначно тебе враги, успокаивает. Он… скучает по тому миру, где все было так просто и ясно.

Сейчас Гриффит предполагает, что эти девушки из жалости хотят заговорить с ним, намеренно уподобляясь женщинам в замках и бальных залах Мидланда. Из жалости к тому, кем он был, к упавшей звезде. Они видят только тело, которое, несмотря на набранный Гриффитом вес, все еще выглядит хрупким и иссохшим. Они видят только неровно заросшие шрамы, лицо без маски (Джудо настоял. «Ты выглядишь намного лучше», – убедительно сказал он), со впалыми щеками, лихорадочно горящими глазами, запавшими глазницами и пятнами на черепе, где больше никогда не вырастут волосы. Они видят только это, он знает. Они говорят с ним из жалости – это он тоже знает.

В такие моменты Гриффит скучает по женщинам вроде Каски и все лучше понимает, какая они редкость. Он скучает по грубым женщинам, которые не вздрагивают при виде шрамов, у которых изуродованное тело не вызывает отвратительной жалости. И тогда он понимает, что на самом деле знал всего одну такую женщину.

Одну-единственную.

***

В снах – по крайней мере, в том, что преследовал его сегодня, – он снова может ходить и говорить. В точности так, как до темницы. Но это не радует, потому что к нему является и нечто иное из тех же времен – воспоминания, всплывшие из темной бездны.

Холодные зимы в детстве успевают проморозить его до костей, пока он растет. Он выживал в одиночку, выпрашивал хлеб. Мальчик с длинными белыми волосами – он такой красивый ребенок, в том смысле, в котором детей называют красивым, не подразумевая ничего развратного. Таких, как он, чаще жалеют, к ним благоволят. Гриффит получает от прохожего краюху теплого хлеба, но в тот же миг, как человек уходит, за подачку начинается драка. Есть много девочек и мальчиков старше него, дети покрупнее, они тоже голодны, и плевать им, если младшие пухнут с голоду. Ему удается сбежать – только для того, чтобы обнаружить, что доставшаяся ему краюха зачерствела и зачервивела, и в ней извивается тысяча тошнотворных личинок.

Потом Гриффит смотрит в бледные, плоские глаза мертвой рыбы, только это не рыба, а ребенок, принесший куклу на поле боя. Он чувствует чужие руки, шарящие по его коже, мерзкий склизкий язык, забирающийся к нему в горло, – и многое другое. Гриффит изображает улыбку, изображает стоны, охи и даже легкую дрожь смеха, напоминая себе, как сильно ему и его людям нужны эти деньги, и благословляет Бога в сердце своем, когда старик наконец-то засыпает. На следующее утро он дерет кожу ногтями, но, ох, он чувствует себя так, будто ему больше никогда не отмыться.

Теперь пошел снег – снежинки путаются в его ресницах, пока Гриффит смотрит, как Гатс его покидает. Нет, он… он не может… Почему он уходит? Разве Гатс не знает, что здесь и только здесь его место? Гриффит старается докричаться до него, пытается сказать ему, что уходить не нужно. Конечно, Гатс бы не ушел, если бы только услышал, что здесь его место, что надо остаться. Правда же?

Но Гриффит вспоминает.

У него нет языка.

Он просыпается в тишине. Похоже, уже за полночь, все ушли спать и погасили костры. Снаружи палатки дует ветер – слабый, заунывный вой в отдалении. Или, может быть, это волк, и свора тварей уже приближается к лагерю. Нет, нет, быть не может. За все время своих путешествий в качестве наемника Гриффит не видел ни одного настолько смелого волка, который бы отправился вынюхивать еду в таком большом лагере. Они скорее подойдут к одиночке или к небольшой группе, но не к банде числом почти в пятьдесят человек.

Значит, это ветер.

Гриффит лежит без сна, слушая единственный во всем мире голос, который не желает, чтобы ему отвечали. С тех пор, как Гриффита вызволили из подземелья, скудные силы вернулись к его рукам. Он поднимает одну из этих тонких, почти потерянных конечностей и кладет себе на грудь.

Его мысли возвращаются к Гатсу.

Он ушел дважды.

Зачем ему вообще было уходить?

***

Однажды Гриффит понимает: одна из маркитанток выглядит как принцесса Шарлотта.

Впервые осознав это, он уставился на нее, застыв в изумлении, казалось, навечно. На миг Гриффит увидел тоненькую, невысокую девушку с длинными темными кудрями и личиком фарфоровой куклы и подумал, что Шарлотта присоединилась к их отряду. Что она сбежала от своей уютной жизни в сердце Мидланда и как-то преодолела весь путь сюда, не подхватив в дороге никакую заразу и избежав изнасилования разбойниками, которые бросили бы ее умирать в какой-нибудь грязной канаве.

Но, присмотревшись, он понял: нет, это не Шарлотта. Слишком высокая, слишком зрелая. Глаза зеленые, а не карие. Слишком много родинок – и не там, где были у Шарлотты. И Гриффит сильно сомневался, что юная принцесса допустила бы, чтобы ее руки стали такими мозолистыми.

Сегодня эта незнакомка, двойник Шарлотты, занята полезными вещами: наводит порядок в его палатке, открывает вход, чтобы впустить немного свежего воздуха, – но досаждает одним своим видом.

– Сейчас славная погода, – застенчиво произносит она, глядя ему на ноги, а не в лицо. – Хотите посмотреть?

Гриффит, сидящий в кресле, которое кто-то приволок из последнего города, мимо которого они проходили, не отвечает, и она больше не пытается с ним заговорить, возвращаясь к уборке. Она старается игнорировать присутствие Гриффита, как он сам старается игнорировать присутствие любого, кто хоть раз видел его в нынешнем состоянии.

Впервые обратив внимание на единственную принцессу Мидланда, он подумал – до того, как услышал ее голос, – что она намного младше, чем оказалась на самом деле. До того, как она заговорила, Гриффит не понимал, что эта девочка стоит на пороге женственности. Взгляд, которым она одарила его, когда он спас ее от падения плашмя на каменные ступени, только подтвердил, что Шарлотта почти взрослая.

Тот взгляд, романтичный, пристальный, заставил Гриффита задуматься. Он намеревался забраться на самую верхушку мидландской иерархии. Рыцарь, барон, виконт, граф, генерал – ничего из этого не было достаточно для удовлетворения его амбиций. Другие, возможно, насмехались над его притязаниями, шептались, что это измена, но он положил глаз на трон Мидланда. Он мог бы стать королем – знал, что смог бы.

Но еще Гриффит знал, что если он и станет королем Мидланда, то не благодаря завоеванию, ведь всегда найдутся те, кто будут смотреть на него не как на победителя, а как на узурпатора. Дворяне относились бы к нему как выскочке-простолюдину, что бы он ни сделал: они всегда смотрят свысока на всех, кого считают ниже себя, неважно, как бы ты тяжело ни работал, чтобы достичь своей цели. И такого отношения никак не избежать. Но еще важнее, чем ненадежное одобрение аристократов, была поддержка крестьян и купцов. В конце концов, их в Мидланде куда больше, чем благородных, и это они взращивают посевы и ухаживают за скотом.

И именно женитьба на принцессе Шарлотте, единственной законной наследнице короля, сделала бы Гриффита полноправным правителем. Вот почему он не особенно расстроился, когда узнал, что, прикончив брата короля, Гатс случайно убил и сына Юлиуса – юного Адониса, нареченного Шарлотты. Вот почему он был очень рад, поняв, что Шарлотта далека от мысли о том, чтобы с негодованием отвергнуть его возможное предложение руки и сердца.

Все прекрасно складывалось.

А потом ушел Гатс.

Следущее, что помнил Гриффит, – как, подавленный и обезумевший, пустил все по ветру. Он любил не Шарлотту – лишь мысль о том, что она может ему дать, но знал, что принцесса – одна из немногих, кто разглядит, какое отчаяние внезапно, нежданно им овладело. Шарлотта не была одной из его подчиненных, которые утешили бы его, потому что считали это своей обязанностью. Не была одной из аристократов, которые использовали бы эту возможность, чтобы всадить ему нож под ребро. Гриффиту просто хотелось поговорить – но потом захотелось большего, и призывы разума опомниться оказались бессильны.

– Тебе страшно? – Бусины воды соскальзывают с его волос, увлажняя простыни. – Грусть и страх… Если они тебя возбуждают, тогда…

Казалось, прошел всего миг – и вот он уже подвешен за запястья в самом темном, сыром и глубоком подземелье Мидланда. Гриффит посмотрел в глаза безумного короля – и понял кое-что ошеломительное, забавное, не по-доброму смешное. Этот король… Он обладал всей силой в мире. Он был самым могущественным человеком в своем королевстве. У него были богатство, и роскошь, и военная мощь. Но больше всего на свете этот человек желал завалить в постель свою юную дочь. Как отвратительно. Как смешно.

Не то чтобы у Гриффита было много времени для смеха.

Двойник Шарлотты не замечает, как Гриффит начинает трястись, дергаться и дрожать, вспомнив о том, что было после. Иногда, когда у него обнажены руки, он считает свои шрамы, чтобы скоротать время. Пытается припомнить, что здесь – борозда от кнута, что – ожог от клейма, что – рубец от удара ножом, а где оставил отметину лизнувший кожу язык пламени. До темницы Гриффит был очень осторожен: принимался лечить свои ранения немедленно, чтобы наверняка избежать шрамов. Но сейчас проще сосчитать участки неповрежденной кожи, чем наоборот.

Чего Гриффит не может сказать точно, так это в какой момент у него изо рта медленно вынули язык. Он потерял счет тому, сколько раз его пальцы ломали в тисках, сколько ночей (дней? он не в состоянии был следить за временем) зубцы вилки еретика не давали ему уснуть. Гриффит пытается забыть, сколько раз его распинали на дыбе – так жестоко, чтобы он заходился воем, но недостаточно, чтобы убить. Гриффита до сих пор преследуют кошмары о крысах, копошащихся со всех сторон, только и ждущих, когда же он умрет. Некоторые и не ждали так долго – пытались на пробу отгрызть кусочек от его плоти, но за это их бил и отбрасывал пинками его палач.

– Ты же знаешь, почему это происходит, правда? – исковерканный уродец напевает вполголоса, раскаляя кочергу на решетке закопченной жаровни. – Ой, ты ведь сам напросился, да?

Гриффит смотрит, как девушка, напоминающая Шарлотту (но не она), выходит из палатки. Черное сукно юбки шелестит за ней следом. Порыв ветра врывается внутрь – сладкого, свежего воздуха, которым наполняются ноздри. Гриффит открывает рот и глубоко вдыхает, закрывает глаза и чувствует, как что-то горячее и твердое поднимается в горле.

Он без многого страдал в темнице, но об этом тосковал больше всего.

***

– Думаю, тебе надо снова научиться писать.

Когда Гриффит завербовал Джудо в свою тогда еще крохотную банду (из всего ближнего круга только Пиппин был с ним дольше), тот был совсем мальчишкой – ненамного старше Рикерта. У Джудо были розовые щеки и сияющие глаза, и голос еще не сломался – Гриффит даже решил, что это девушка хочет вступить в их отряд. Сейчас, через столько лет, Джудо выглядел почти так же: все те же розовые щеки и сияющие глаза, но теперь выражение лица у него стало намного серьезнее, солиднее, чем прежде.

Может, так на него давит груз ответственности командира. Из того малого, что видел Гриффит, было ясно, что Джудо вполне справляется с руководством Ястребами, хотя он далеко не такой харизматичный, как Гриффит, или Каска, или даже Гатс. Джудо всегда был рассудительным, ему удавалось сохранять самообладание даже в самых сложных условиях и принимать быстрые решения в разгар битвы. Вот почему Гриффит постоянно держал Джудо на подхвате: на вершине иерархии Ястребов нужно было столько людей, способных вселить в других спокойствие, сколько он только мог отыскать.

Но, в конце концов, то, что Джудо всегда был близок к лидерам Банды, еще не значило, что он готов принять бразды единоличного правления. Почему было не так уж важно для Гриффита. Но если бы его попросили объяснить, он сказал бы: возможно, потому, что Джудо слишком легко ко всему относится, чтобы удерживать в строю около полусотни человек. И единственная причина, по которой Гриффит вообще замечает, что это не для Джудо, – мешки под этими сияющими глазами и усталость, от которой его плечи выглядят окаменевшими.

Сегодня после полудня Гриффита усаживают за стол, на котором груда пергамента, перо и полная открытая чернильница. Джудо стоит у его левого плеча, в глазах светится искренность.

– Тебе все лучше, – утверждает он. – Намного лучше.

Да неужели?

– Думаю, тебе надо снова научиться писать. Хотя бы попробовать. Я знаю, ты правша, но левая рука у тебя вроде бы не так сильно пострадала. Поэтому, если решишься, тебе, пожалуй, нужно начинать левой.

Джудо всё старается – обнадеживает Гриффита, чтобы он усерднее пытался вернуть свои силы обратно. Речь может идти о ходьбе, или поднимании предметов, или просто попытках самостоятельно взять столовые приборы, чтобы его не приходилось кормить с ложечки. Ни одно из этих начинаний не увенчалось успехом. И теперь Джудо озарило новой идеей: пусть Гриффит снова научится писать.

Гриффит не видит в таких упражнениях никакого смысла. Как, удивляется он горько, ему писать письма гусиным пером, если он не в состоянии поесть ложкой без посторонней помощи? Почему Джудо думает, будто однажды Гриффит снова сможет делать все то же, что прежде? Как можно вообще вообразить такое?

Гриффит смеряет своего бывшего подчиненного холодным взглядом – обычно, когда он так смотрит на людей, их бросает в дрожь. Но Джудо неожиданно улыбается. Такой же широкой, дружеской улыбкой, как тот парнишка с розовыми щеками и сияющими глазами, обещавший в будущем вырасти стойким, надежным мужчиной.

– Считай это вызовом. Намного более великим, чем все битвы, в которых ты бывал. Возможно, величайшим в твоей жизни.

Прежде чем Джудо успевает сказать что-то еще, его зовут снаружи.

– Иду! – отвечает он, спеша к выходу. Он оборачивается – в лучах полуденного солнца, запутавшихся в золотых волосах, с приподнятыми бровями он выглядит, как обычно, усталым, и даже немного грустным.

– Ты… ты подумай об этом, ладно?

И уходит.

Гриффит смотрит на пергамент. Смотрит на перо, на чернильницу.

Все это выглядит таким бессмысленным.

Но занятий, кроме созерцания холстяных стен, у Гриффита нет – и от этого уже тошнит.

Он кривится, потянувшись за пером левой рукой. Много лет назад Гриффит заигрывал с идеей научиться писать левой. Сам себе он объяснял так: раз он уже знает, как удерживать меч левой рукой, неужели так сложно научиться и писать ею? Как оказалось, очень сложно – это Гриффит понял почти сразу. И тут же решил, что оно не стоит потраченного времени, вложенных усилий и пережитых разочарований, а свои силы лучше направить в другое русло. Но сейчас, если он хочет снова писать – вообще хоть когда-нибудь, – этого не избежать.

Такими пальцами, как у него, даже обхватывать что-то больно, но Гриффит в конце концов справляется. Изувеченные пальцы дрожат, рука словно кричит от боли, когда он поднимает перо со стола. Медленно, мучительно Гриффит направляет перо к чернильнице.

Все выходит не так, как он надеялся. Вместо того, чтобы мягко погрузить перо в горшочек и набрать немного чернил, он получает всплеск, от которого во все стороны летят маленькие капельки, пятнающие черным пергамент и манжету.

Стараясь не обращать внимания на растущее раздражение, Гриффит подносит перо к пергаменту. И пытается провести одну-единственную прямую линию.

Рвет пергамент и роняет перо.

Очевидно, это займет немало времени.

***

Лагерь снова снимается с места. Никто не сказал Гриффиту, почему, да он и не особенно хочет знать. Может, за ними снова явилась армия Мидланда. А может, здесь больше нечем поживиться и пора искать, где трава зеленее. С чего бы Гриффиту этим интересоваться.

Холодает. Одна из маркитанток решила, что будет разумно набросить ему на плечи шерстяной плащ. Гриффит никогда не ценил снисходительность, но сейчас обрадовался, пусть даже от ветра его и защищал навес повозки, в которой его разместили. Они со вчерашнего дня в пути – даже на ночь не остановились, – и у всех, особенно у Гриффита, все замерзло, затекло и болит.

Вдруг фургон останавливается. Гриффит хмурится, недоумевая, в чем причина. Они еще не нашли новое место для лагеря: Гриффит понял это по доносящимся снаружи жалобам. И, вероятно, он бы почувствовал, если бы что-то приключилось с одним или с несколькими колесами. Может, одна из лошадей или даже обе заболели или поранились? Такое случается.

Поскольку теперь его не подбрасывает на ухабах грязной дороги, Гриффит понемногу впадает в полудрему. В последний раз он спал еще до того, как началось их путешествие, и теперь чувствует себя вымотанным…

– Рикерт?!

Этот крик вырывает Гриффита из его полузабытья. Он ищет взглядом источник звука – это говорят Пиппин, Коркус и Джудо – и владельца нового голоса, который к ним присоединился.

– Где вас носило, ребята?

Этот голос… это Рикерт.

Похоже, он наконец-то их догнал. Главное – Рикерт не умер, ведь к такому выводу пришли все: минуло много месяцев, а отряд Рикерта так и не воссоединился с остальными Ястребами. Решили, что, должно быть, они погибли. Гриффит встретил эту новость безразличием. Человек, который однажды добровольно продался на ночь – добыть денег, чтобы его люди не погибли, больше не беспокоится о том, что все, кто однажды был под его командованием, дезертируют или умрут.

И, в любом случае, что такое Рикерт для Банды? Он не был ни великим воином, ни, тем более, умелым стратегом. Всего лишь один из мальчишек, нетерпеливо бросившихся на поле боя, но не понимавших как следует, что такое этот самый «бой», – пока не взял в руки меч и не почувствовал дрожь после своего первого убийства. Единственной причиной, по которой он попал в ближний круг, были узы, установившиеся у него с Пиппином и позже – с Каской, Джудо и остальными.

Но, несмотря на равнодушие Гриффита к тому, жив мальчик или мертв, несмотря на отсутствие у Рикерта сил и опыта, он продержался достаточно долго, чтобы наконец догнать то, что осталось от его старых товарищей.

Некоторое время около повозки говорят на пониженных тонах: видимо, Рикерт и его собеседник не хотят, чтобы их подслушали. Гриффит невольно прислушивается, пытаясь понять, что происходит, и отчетливо чувствует раздражение, осознав: ему это все равно не удастся. Появляется подозрение: разговор как-то касается его самого, а Гриффиту никогда не нравилось, когда его обсуждали у него за спиной.

– Так мне можно? – голос Рикерта доносится снаружи повозки, напряженный от едва сдерживаемого волнения.

– Да, – отвечает ему Джудо почти радостно. – Только будь осторожен.

После этого Рикерт тут же откидывает холстину, отделяющую заднюю часть фургона от остального мира, и, бросившись на Гриффита сверху, смыкает руки вокруг его шеи.

– Осторожен, я сказал! – вскрикивает Джудо.

Рикерт беспечно не обращает на него внимания. Когда он обнимает Гриффита, слова льются из его рта потоком – о том, как он счастлив, что Гриффит вернулся, как ему было страшно, и так далее, и так далее, а Гриффит просто сидит, позволяя себя обнимать, и даже не пытается оттолкнуть мальчика.

Все это словно ненастоящее.

***

Ему нужно попить.

Эта мысль кружит в голове последние два с половиной часа. Нёбо сухое, а горло болит, будто растрескалось. Он не сводит глаз с глиняного кувшина с сидром, стоящего на земле, – такого дразнящего, нетронутого. Гриффит пытался встать с кресла, но не особенно преуспел – не удалось даже раскачаться так, чтобы кресло упало и он смог доползти до кувшина. Худшее же заключается в том, что, даже сделай он все это, неизвестно, не окажется ли для него кувшин слишком полным, слишком тяжелым, чтобы наклонить носик ко рту.

Когда в палатку проскальзывает одна из маркитанток – та самая, двойник Шарлотты, – Гриффита наполняет облегчение.

– Вам что-нибудь нужно? – спрашивает она беспечно.

Слишком отчаявшийся, чтобы просто указать взглядом на кувшин или попробовать поднять руку в его сторону, Гриффит открывает рот и, на мгновение забыв, что потерял, пытается облечь свою просьбу в слова.

– А… а… а…

Она смотрит на него непонимающе, пока не прослеживает взгляд и не замечает кувшин сидра, на который Гриффит отчаянно уставился.

– А, вам пить хочется?

В мгновение ока двойник Шарлотты ставит кувшин на стол, буквально из ниоткуда достает деревянную чашку и до краев наполняет ее сидром.

– Вот, пожалуйста, – щебечет она, поднося ободок чашки к губам Гриффита и опрокидывая содержимое в его открытый рот.

Девушка, должно быть, рада его подбодрить, но даже несмотря на то, что жажда, сжигавшая рот и горло, утолена, Гриффит близок к тому, чтобы запрокинуть голову и взвыть.

Этим ртом он командовал армиями. Он вел людей в бой и продвигался по коридорам власти, как призрак, – никто не мог его коснуться. Он карабкался по лестнице собственной судьбы все выше и выше. Этим ртом он плел заговоры и раскрывал чужие; он низвергал столпы мидландского дворянства, и, распутывая все новые нити этого старого гобелена, подходил ближе к тому, чтобы воцариться над всеми.

А сейчас этим ртом он не может сделать даже такую малость, как попросить напиться.

Он вообще ничего не может.

***

Порой он думает об этом, когда, укутанный в плащ и одеяла, смотрит на небольшой очаг в своей палатке. Девушка, присланная поддерживать огонь и следить, чтобы пламя не слишком разгоралось, давно уснула, свернувшись калачиком под шалью на утрамбованной земле. Ее свистящее дыхание, легкое и ровное – еще не храп – стало ритмичным и глубоким.

Прислушавшись, Гриффит может различить отголоски пьяного веселья, устроенного после удачного рейда. Вероятно, эти звуки сейчас и вызвали мысли, медленно ворочающиеся в голове. И вот он размышляет об этих людях: о том, как они пришли и стали его людьми.

Пиппина Гриффит встретил в первые дни своего восхождения. У этого человека, высокого, огромного, почти всегда молчащего, был меч и не было дома, и в Гриффите он видел путь к лучшей жизни. В те дни Гриффиту не хватало последователей, которые бы его слушали. Пиппин оказался сильным и умелым. Он был полезен.

Джудо был пареньком из бродячего цирка. Мастер на все руки, он служил солдатом, лекарем, артистом, наемным убийцей. Джудо вызывал симпатию своей открытой, дружеской манерой поведения, и никто, глядя на него, в жизни бы не подумал, что Джудо может быть опасен. Это делало его полезным.

Коркус… Коркус полезен не был, по крайней мере, ничем особенным. Он привел Гриффиту остатки своей разгромленной банды воров, обеспечив их преданность, как и свою собственную. Он не был ни выдающимся солдатом, ни потрясающим убийцей, он и главарем-то хорошим не был. Но он готов был взять меч и идти в бой, а в те дни Ястребы нуждались в любом желающем драться, кого могли заполучить.

Как правило, ни один командир банды наемников не стремился завербовать в свои ряды женщину, особенно двенадцатилетнюю девчонку без опыта обращения с мечом или другим оружием. Под началом любого другого Каска, скорее всего, стала бы маркитанткой или, в худшем случае, подстилкой, которой даже не платят. Однако Гриффит кое-что понял: он осознал, что мало кто воспринимает женщин-воинов всерьез, но в них есть некая таинственность, которая может быть по-настоящему полезна, взять хотя бы Жанну, Мештильду или Эдит, воительниц древности. И Каска проявляла свирепую преданность. Она была полезна.

Рикерт не был полезен своими боевыми навыками. Всего лишь ребенок со скудным практическим опытом, он смотрел на мир сквозь призму своей потрясающей наивности. Но он приносил пользу тем, что нравился людям. Они набирались мужества благодаря его вере в общее дело и усерднее сражались во имя победы, стремясь защитить мальчика. Рикерт помогал другим оставаться в живых.

Гатс отличался от них всех.

Гатс был тьмой. Он был воплощенной силой. Сухожилия, огромные мускулы и эта неуверенная, нерешительная улыбка. Возможно, Гатс был единственным, кого Гриффит когда-либо считал другом, а не средством к достижению цели. Он был полезен, необычайно полезен, но Гриффит никогда не думал о нем в таком ключе. Он думал только о том, как сильно ему хочется, чтобы Гатс был рядом, когда он наконец взберется на вершину. Только о том, чтобы Гатс остался рядом и никогда его не бросил.

Огонь щелкает и потрескивает. Гриффит наблюдает и не вздрагивает, когда искра вылетает из костра и, упав прямо перед ним, безвредно гаснет в траве. Кажется, что и его мечты погасли точно так же. Забравшись столь высоко, как он мог до такого докатиться?

Ну что же, решает Гриффит, мы не всегда получаем то, что хотим.

Пять лет назад этой правды он бы ни за что не принял.

***

Он понимает, что снова уснул.

Гриффит видит себя таким, каким был когда-то – сияющей фигурой в ореоле света. Его доспехи сверкают, в глазах – ледяной блеск. И с этим надменным, холодным взглядом прежний он бросает перед нынешним меч.

– Ты обещал, что этим мечом спасешь и защитишь тысячи. И где же это спасение?

Прежний он смотрит, далекий и безучастный, как Гриффит, упав на невидимую сцену, оказывается лицом к лицу с покойниками. Трупы на трупах. Мертвецы с мечами, с арбалетами, с копьями. Трупы с застывшими на лицах гримасами агонии или ярости, с жуткими улыбками. Все они смотрят на него, их глаза молча задают один и тот же вопрос:

– Где все то, что ты нам сулил? Где спасение, которое ты обещал?

Эти люди были инструментами. Да, только инструментами, не более. Но Гриффиту ничего не хочется сильнее, чем оторвать взгляд от их мертвых глаз. Он пытается ответить на их обвинения, защититься – но слишком поздно вспоминает, что у него нет языка. Они этого не знают. Тела нагромождаются, их все больше и больше, толкаясь, они тянутся к плоти Гриффита. Мертвые руки хватаются за его тунику и штаны.

Потом этот образ исчезает, и на смену ему приходит нечто новое. Гриффит чувствует, будто кираса соскальзывает с его груди.

– На поле боя, если у тебя нет доспехов, ты беспомощен.

Гриффит просыпается от толчка.

Он лежит в своем кресле, завернутый в плащи и одеяла. Девушка, которую прислали, чтобы поддерживать огонь, спит на земле, а костер давно потух, оставив только выбеленную древесину и холодные угли.

Снаружи все еще темно, очень темно – вряд ли он спал больше часа. В крыше палатки дыра. И там… там луна. Гриффиту видно ее, белую и полную, такую далекую. Она озаряет бледным, рассеянным светом все внизу. Гриффит смотрит на луну и чувствует, как его бешено бьющееся сердце понемногу замедляет ритм.

Все плохо.

И никогда больше не станет хорошо.

Но луна сегодня так прекрасна.

Может, он просто посмотрит на нее, пока не настанет утро.

Конец.