Четвертый ангел


Название: Четвертый ангел
Автор: ju1a
Бета: Angrem, Taiss14
Размер: мини, 1096 слов
Пейринг/Персонажи: Слэн
Категория: джен
Жанр: драма
Рейтинг: R
Краткое содержание: о самосовершенствовании.

Некрасивой ее считала даже мать. Зачесывая реденькие волосики, заплетая их в две косички, безжизненные и унылые, как хвостики дохлых мышей, она приговаривала: «Ну что ж теперь, с лица воду-то не пить. И таких замуж берут. Авось кто-нибудь да найдется. Ты же у меня умница, Лиззи. Не расстраивайся». Лиззи молчала, уныло ссутулившись, и разглядывала носки ярко-красных туфелек с бантиками. Это ощущалось особым, утонченным издевательством — нарядная обувь на тощих, костлявых ногах. Конечно, мама просто старалась сделать как лучше. Лиззи вовсе не думала, что ее правда хотят обидеть — нет, наоборот. Мама заботилась о ней. Старалась. Украшала. Так украшают покосившуюся халупу, разрисовывая пестрыми узорами, обсаживая погуще деревьями и цветами, лишь бы не было видно убожества, лишь бы уродство не было таким откровенным. Вот только это не помогает. Никогда не помогает.

Пышное белое платьице, перехваченное под грудью вышитым пояском, ленты в волосах, туфли — все это оказывалось бесполезным. Потому что над всей старательной, вымученной, натужной роскошью одежды было лицо. Круглое, рыхлое, как непропеченный блин, с маленьким, пуговкой задранным вверх носом и блеклыми глазами, похожими на мутные лужицы грязной воды. И рот. Широкий, вечно уныло кривящийся рот. Когда Лиззи пришла на луг в зеленой кофточке, Тоби первым назвал ее жабой. Лиззи тогда обиделась и убежала, спряталась у озера, размазывая слезы и сопли ярким рукавом. А потом посмотрела в воду и поняла, что Тоби сказал правду. Действительно, похоже. Настоящая жаба. Только жабы круглые, а она — тощая, как вяленый пескарь, и такая же костлявая. Кажется, будто суставы натягивают кожу так, что она скрипит и тянется, чуть не рвется.

Мама говорила, что это пройдет. Лиззи войдет в возраст, округлится, у нее появятся женские прелести — так мама называла сиськи и задницу.

Но мама ошибалась. Как всегда ошибалась. Конечно, они не появились. Ни в тринадцать, ни в четырнадцать, ни в шестнадцать. Лиззи оставалась все такой же тощей и угловатой, будто сколоченной из тонких, плохо подогнанных дощечек. Все девицы уже сменили не по одному кавалеру, ходили гулять к лесу и к озеру, хихикая, рассказывали о поцелуях и, краснея, воровато оглядываясь — не только о них. Лиззи завидовала. Молча, отчаянно, до слез. Улыбалась, сжимая кулаки, пряча их в широких складках юбки. Слушала рассказы обо всем, чего не видела, чего не знала, запоминала их до последнего слова, до последней сладкой томной улыбки — и завидовала. А потом, ночами, вспоминала. Перебирала, словно скупец монеты, примеривала на себя. Так девочка надевает мамины украшения, представляя, как когда-нибудь поедет на бал и там познакомится с прекрасным принцем. Вот только бала не будет, и принца не будет. Все, что ее ждет — это муж, еще более уродливый, чем она сама, бедный и бездарный. Потому что только бедный польстится на приданое при такой-то невесте, и только бездарный женится ради него.

Мама жалела. Утешала, гладила по голове, как маленькую. Когда-то это помогало. Теперь нет. Лиззи прятала лицо в большой, мягкой, теплой груди и плакала, давясь злыми слезами. А за окном звенели песни, что-то кричали парни пьяными веселыми голосами, им отвечали, шуточная перебранка обрывалась смехом… И хуже этого была только тишина. Смех затихал, умолкали разговоры, и парочки разбредались кто куда, скрывались в летних густых сумерках, пахнущих сенокосом и яблоками.

Где-то там был и Тоби. Высокий, улыбчивый, безжалостно прекрасный Тоби. Теперь он не дразнился. Он был добрый парень, в сущности. Хороший. Теперь он жалел.

Лиззи предпочла бы, чтобы он ее ударил. Это было бы честнее.

Когда Тоби женился, Лиззи улыбалась. Стояла в толпе, наряженная в лучшее платье, слушала летящий под купол церкви голос священника — и улыбалась. Скулы сводило, во рту было кисло, как после рвоты. Рядом стояла мама, шептала что-то. То ли повторяла слова проповеди, то ли молилась. Может, о том, чтобы Лиззи тоже когда-нибудь вот так же стояла перед алтарем в белом платье, о зяте, о внуках.

Лиззи тоже попробовала помолиться. Слова не шли, иконы прятали взгляд, и ястреб на кресте рвался вверх, прочь отсюда, к небу. Лиззи тоже хотела бы улететь. Стать птицей, сменить лицо на перья и клюв, взмахнуть крыльями — и взлететь вверх, растаять в вышине крохотной точкой, так, чтобы и следа не осталось.

Конечно, это была глупая мечта. Люди не летают. Люди только падают. Особенно такие неуклюжие, как Лиззи. Мама ласково называла ее неловкой. Выходя из церкви, Лиззи споткнулась, кувыркнулась со ступеней, прихожане и молодые таращились на задранный подол, на голые тощие ноги с выступающими мослами колен. Лиззи отбила бок, ушибла плечо и разодрала руку. Круглый камень с остро выступающими углами зло клюнул ее в ладонь, кровь потекла на землю, на новое платье. Лиззи подняла голыш, поднесла к глазам. Это была подвеска. Лицо. Уродливая, бесформенная, перекошенная рожа. Что еще могла найти такая, как Лиззи? Конечно, только это. Ничего другого и быть не могло.

Лиззи расхохоталась.

Она сидела в пыли с задранной юбкой, бесстыдно расставив голые ноги, и смеялась. Смеялась, когда погасло солнце, смеялась, когда из тьмы вышли чудовища и первые капли крови ударили в горячую пыль. Потом был вопрос — и она не могла на него ответить, так хохотала. Только кивнула, икая и захлебываясь слезами и слюной. Ткнула пальцем в Тоби — он всегда ее жалел. И в мать — она всегда врала. Подняла руки, принимая хлынувший сверху кровавый дождь, как грешница — святое крещение.

— Чего же ты хочешь, четвертая? Каково твое желание?

Вокруг была тьма, и крики, и хруст гигантских челюстей. Лиззи, отсмеявшись, вытерла с лица слезы и кровь, медленно поднялась на ноги.

— Пусть меня любят.
— Любовь слаба и бесполезна, четвертая. Тебе ли не знать. Подумай.
— Тогда пускай меня хотят. Все. Всегда. Как тех, других. Нет, не так. Больше. Пускай мужчины желают меня, а женщины — ненавидят. Пусть знают, что им никогда не стать такими же. Хочу сниться им ночами, хочу знать, что они смотрят на меня, все до единого. И никто не смеется. Никогда. Никто не жалеет.
— Да будет так, четвертая. Мы услышали твое слово.

Мир вокруг захрустел смятой скорлупой, пошел трещинами, рухнул и распался. Лиззи шагнула из крошева осколков, потянулась, выгибая спину. Огладила полную, тяжелую, спелую грудь, точеную талию, округлые, будто два арбуза, ягодицы.

— Ты довольна, четвертая? Ты этого хотела?
— Не четвертая. Слэн, — она покатала слово на языке, как леденец, круглый, гладкий и твердый. — Да. Слэн. Мне нравится.
— Пускай будет Слэн. Что-нибудь еще?
— Да. Зеркало. У кого-нибудь есть хоть самое завалящее блядское зеркало? И, кажется, я голодна.
— Зеркала, увы, нет. Зато еды полно. Угощайся, четвертая, — рассмеялись из тьмы.
— Я же сказала — Слэн. Неужели так трудно запомнить?

Она пнула босой ногой голову священника, та покатилась по пыли, бессмысленно распахнутые глаза скользнули по Слэн невидящим взглядом. Еда была вокруг. Еды было много. Она суетилась, бегала, вопила, взывая к глухому и равнодушному богу. Слэн сглотнула слюну, облизала полные губы. Что ж. Пришла пора перекусить. Такое тело нужно кормить. Хорошо кормить, вкусно. Его надо любить, холить и баловать. Красота достойна этого. Видит это глупый слепой бог или нет — достойна. Она, Лиззи, за это заплатила. Сполна.

Конец.