В серых тонах


Название: В серых тонах
Автор: alovelyburn
Переводчик: Китахара
Бета: fandom Berserk 2015
Оригинал: Saw the Grey
Размер: драббл, 827 слов в оригинале
Персонажи: Гатс, Гриффит
Категория: джен, преслэш
Жанр: постканон, драма, ангст
Рейтинг: G
Краткое содержание: – Его душу нетрудно найти после войны. Ты следуешь тонкими «дорогами» (если их можно так назвать) по просторам Ада (или Рая, или Земли, потому что в самом конце они стали одним), мимо гниющих трупов деревьев и светящихся духов давно погибших лесов, к глубочайшим пропастям Бездны.

Его душу нетрудно найти после войны. Ты следуешь тонкими «дорогами» (если их можно так назвать) по просторам Ада (или Рая, или Земли, потому что в самом конце они стали одним), мимо гниющих трупов деревьев и светящихся духов давно погибших лесов, к глубочайшим пропастям Бездны.

…однажды ты сказал, что свет находят во тьме. Они перепутаны: нить ночи, нить света, почти всегда слишком тесно сплетенные, чтобы их различить. И чем ярче свет, тем больше, тем глубже тень, которую он порождает.

Да, его душу нетрудно найти. Даже в Аду он выделяется среди окружающих его теней. Даже здесь он носит свое клеймо.

Гатс не говорит с тобой. Он вообще не говорит, хотя никакой определенной причины на это нет. В каком-то смысле он даже не здесь: то, что ты ощущаешь его присутствие, — следствие того, кто ты есть, того, как по мелочам отличаешь одну душу от другой, даже если они почти слиты воедино. Потому-то ты можешь сказать, где он, обозначить нечеткие границы его духа. Потому-то узнаешь его лицо. Он весь в шрамах, он одноглаз, но все еще сжимает свой меч. Только его воля позволяет сохранить личность в вихре душ. Это воля дала бы ему возможность говорить. Если бы он захотел.



…сколько прошло с тех пор, как ты видел его в последний раз?

Твои пальцы длинны, черны и когтисты, они слегка дотрагиваются до несуществующих щёк — пустого пространства в форме человека, которого ты когда-то любил.

— Однажды я сказал тебе, что боги существуют, — говоришь ты ему, хотя на самом деле ничего не произносишь. — Это было почти сразу после того, как мы впервые встретили Зодда. И после всего, что ты увидел, ты должен был поверить… но тебе все равно нужно было сражаться.

Ты хорошо это помнишь. Война Черного Мечника против всех. Ему незачем было ее объявлять. Он необычный, но всего лишь человек, и подобное всегда заканчивается именно так, как заканчивается.

Твои пальцы тонкие и серебристо-белые, в толстых перчатках и кольчужной броне, они проходятся вдоль зыбких краев Гатсовой души. Так, словно касаешься света и воздуха, а вовсе не человека, которого любил.

— Ты можешь помочь себе, — говоришь ты. Конечно, он сражался. Конечно, он пал.

Твои пальцы — бледная, красиво очерченная плоть, а твои серебристо-белые волосы покоятся на плечах. Пальцы задерживаются на его лице — нежно, нежно, будто он может их почувствовать. Или действительно может — разве проклятая душа останется в неведении о твоем присутствии? Неважно, он не отвечает. Никогда не отвечает. Такой вот он упрямый — человек, которого ты когда-то любил.

(Нет. Человек, которого ты любишь.)

— Я не прошу меня простить, — говоришь ты. Хотя, произнося это, ты именно что просишь. — Требования судьбы… невыносимо высоки. Жестоки. Но ничего из того, что произошло, не случилось бы, не будь необходимо. Каждая дождевая капля, падающая в океан, падает потому, что должна. Это в ее природе, это в природе всех вещей. Оправдание? Возможно. Но теперь ты видишь все иначе: вот великий лес — и каждый лист на каждом дереве. Гобелен мироздания и нити, из которых он соткан.

— Мир нуждался во мне — таком, как сейчас, — говоришь ты в его пустые глаза. — Конечно, это трудно было вообразить в те времена. Тогда всё, что я знал, — страдание и зов моей мечты. Но сейчас я понимаю: это было время рождения нового мира. А всякая новая жизнь родится в крови.

Твои пальцы трогают ничто — щёку Гатса, линию челюсти. И ты говоришь ему:

— Иначе и быть не могло.

У него пустое лицо. Если он и ведет войну, сейчас эта война — не с тобой, а с природой самой смерти, пытающейся увлечь его, сломить. Но ты помнишь время, когда никто не был таким живым, как он, когда испепеляющие страсти и безудержная ярость горели под его кожей, как пламя. Иногда, конечно, они немного утихали — словно медленный огонь, — а иногда, казалось, почти гасли. Тогда он смеялся и улыбался, а ты думал…

Неважно, что ты думал. Сейчас это не больше, чем воспоминания покойников.

Ты говоришь:

— Я не прошу меня простить.

И, конечно, он не отвечает.

Конец.