Ибо крепка, как смерть


Название: Ибо крепка, как смерть
Автор: ju1a
Бета: Китахара, Laora, Keishiko
Размер: макси, 15 729 слов
Персонажи: Гатс/adult!Ширке
Категория: гет, джен, AU
Жанр: крипи, драма
Рейтинг: NC-17
Краткое содержание: Спустя много лет Гатс и Ширке встретились снова
Примечание/Предупреждения: смерть героя, неаппетитные детали


Это был самый паршивый трактир в городе. Закопченные, жирные даже на вид стены, тусклые бычьи пузыри в окнах, гнилая солома на крыше — ее густой, душный смрад начисто забивал даже вонь жареной рыбы и прокисшего пива. Но люди в этом трактире собирались нужные и разговоры разговаривали интересные, так что некоторые неудобства стоило потерпеть.

Спрыгнув с коня, Ширке привязала повод к покосившейся коновязи. Рядом в огромной масляно-черной луже развалилась свинья. Время от времени она ворочалась, по грязи шли медленные, сонные волны, а воздух наполнялся настолько густой вонью, что сомневаться в происхождении лужи не приходилось. Зажав нос платком, Ширке вошла в трактир. В зале царил полумрак. Бледный свет, пробиваясь через мутные узкие окошки, словно смешивался с тьмой, как молоко с чернилами, и получалась серая пыльная муть. Ширке постояла, дожидаясь, когда радужные кляксы перестанут плясать перед глазами. В углу резалась в карты компания то ли бродяг, то ли неудачливых разбойников. Судя по тому, что играть они сели с Джокки, местным шулером, черная полоса в жизни бедняг грозила затянуться. На скамейке у очага маялась от скуки однорукая шлюха Марси. Кто мог платить за любовь этой оплывшей, немолодой уже женщине, Ширке понятия не имела. Но сама Марси заявляла, что в ее деле две руки ни к чему, а хуй до рта она и одной донесет. Судя по тому, что выглядела Марси вполне пристойно и даже щегольски, правда в ее словах все же была.

— Эй, ведьма, ищешь кого-то?

Ширке вздрогнула, оборачиваясь. Хозяин трактира, Лысый Гверн, умел ходить тихо — и Ширке была уверена, что научился он этому не у люльки с дремлющим младенцем.

— И тебе здравствовать.

Гверн ухмыльнулся, обнажая неожиданно белые, крепкие, как у коня, зубы.

— Так ты по делу? Или закажешь чего?

Покосившись в сторону кухни, Ширке невольно поморщилась. Что бы там ни готовили — это уже давно следовало скормить свиньям. Но Гверн был мужиком рачительным, и если что-то можно было сбагрить клиентам — значит, это будет сбагрено клиентам. Точка.

— Нет, в другой раз. Пусто у тебя сегодня.
— Ну так до вечера далеко. Ты бы еще да заутрени приехала. Так скажешь, кого ищешь? Или сама искать будешь?

Ширке задумалась. С одной стороны, обсуждать работу с посторонними она не любила. С другой, таскаться к Гверну каждый вечер и ждать, пока появится кто-то подходящий, тоже не хотелось. Здесь воняло, здесь было шумно, здесь плохо кормили. И, наконец, самое поганое — здесь играл абсолютно бездарный лютнист. Знавала Ширке музыкантов, которые ветры пускали мелодичнее, чем этот парень играл.

— Ну? Долго думать будешь?

Она махнула рукой. Какого дьявола…

— Нужно человека два-три. Серьезные, неболтливые.
— И, видать, чокнутые.

Ширке вопросительно подняла бровь.

— А чего ты удивляешься? Кто еще, кроме чокнутого, к ведьме в наем пойдет? С демонами рубиться — это совсем ума лишиться надо. Серьезные и неболтливые караваны охраняют. А тебе или совсем безмозглые нужны, или молодняк: они жадные и отчаянные.
— А нормальных что, совсем неурожай?
— Да вот как-то маловато. Людишки, они же жить хотят и денег, а не подохнуть где-нибудь в буераке с пузом вспоротым.
— Жаль.
— Не говори. Никакой любви к ремеслу. Мельчают людишки, мельчают. Хотя… Кое-кто есть.
— Молодой? Или головой скорбный?
— Не молодой точно. А в остальном — черт его знает. Странный. Не разобрал еще. Но здоровый, как бугай, и в железе, как овца в дерьме. Может, тебе и сгодится. Да вон он сидит, сама посмотри, — Гверн ткнул кривым толстым пальцем куда-то назад, в мутную тьму. Ширке обернулась.

Она узнала его сразу. Коротко стриженный, соль-с-перцем, затылок, прямые широкие плечи, тяжелые руки лежат на столе… Этот силуэт жил в ней, вытравленный едкой щелочью в глубине памяти, и сейчас образ лег в него, как в пращу камень, как в руку кастет.

Ширке вспомнила, что нужно дышать — и вдохнула.

— Пива. Два. К тому столику.
— Закуски? — почуял выручку Гверн.
— Да. Неси. Что хочешь. На твое усмотрение.

Она пошла вперед — и с каждым шагом становилась все меньше, как тень под ползущим в зенит солнцем. Ширке казалось, что даже одежда на ней провисает, еще чуть-чуть — и она запутается в широких не по размеру штанах и свалится на пол, нелепая, как девочка, украдкой переодевшаяся в мамино платье. Последние шаги были самыми трудными. Ног она не чувствовала, только слышала глухие удары каблуков в посыпанную опилками землю. Затылок был все ближе, Ширке уже различала в полутьме белесые полосы шрамов, кожа на шее пестрела шрамами, словно карта неведомой земли — долины выгоревшей плоти, горные хребты жестких рубцов. Ширке сжала руки в кулаки, чтобы не провести пальцами по этим буграм и впадинам, ощущая рельеф, как ощущают кору дерева — живую и мертвую одновременно.

Он ее слышал, Ширке знала. Не мог не слышать. Сидел, неподвижный, устало сгорбившись над миской — Ширке помнила это обманчивое спокойствие. Так дремлют большие собаки, охраняя стада. Так стоят, склонившись над травой, быки, пряча полный слепой ненависти взгляд. Тишина перед ударом.

Ширке медленно обошла стол и села напротив, сложив перед собой руки, как на уроке. Поза получилась глупой и детской, нужно было сесть по-другому, сесть так, чтобы было видно, как свободно она себя чувствует и как все у нее хорошо, чтобы Гатс сразу понял, что она девушка, она умная и красивая, и она нравится мужчинам, и у нее хорошая работа и интересная жизнь — а тощей пигалицы в растоптанных башмаках и дурацкой шляпе больше нет, и помнить о ней не нужно, это глупо, так же глупо, как идти по следу давно истаявшего дождем облака.

— Привет, — сказала она.
— Привет, — ответил Гатс.

Ширке вглядывалась в него, сравнивая осунувшееся, усталое лицо с тем, которое помнила, сличая, как настоящую монету с фальшивой. Тонка сетка морщин у глаз, четче обозначившиеся скулы, волосы серые — седина разбавила черноту, размазала ее, как грязь по стене.

— Ты выросла.
— С людьми это случается. Неважно выглядишь.
— С людьми это случается. Откуда ты здесь?
— Работаю.
— Лечишь.

Наверное, это было вопросом, но прозвучало как утверждение. Действительно, чем еще может заниматься ученица Флоры? Завести свою собственную сказочную поляну, магический дуб и кучу разных чудесных волшебств и волшебных чудес. И чтобы солнышко, цветы и песня малиновки за окном.

— Охочусь, — брякнула Ширке.
— Что? Ты?! — Гатс изумленно вытаращился на нее единственным глазом. Ширке довольно ухмыльнулась. Что ж, это уже успех. Раньше таких бурных эмоций у Гатса ей вызывать не доводилось. А ведь и пяти минут беседы не прошло. Все же возраст ей явно идет на пользу. Эдак годам к семидесяти она станет совсем неотразима.

— А почему нет? У меня, знаешь ли, неплохой опыт.
— А… Ну да, наверное. Просто как-то… неожиданно. Я думал, ты целительством займешься. У тебя вроде к этому душа лежала.
— Ну, тогда у меня и выбора-то особого не было, правда? Я жила с Флорой — и я жила как она. В этом, в общем-то, и весь смысл детства.

Гатс задумался, ковырнул ложкой просяную кашу.

— Да, наверное. А сейчас ты выросла — и делаешь все по-своему.
— Наверное. И что? Это плохо?
— Да нет, нормально. Хорошо даже, если по-своему. Тут главное, чтобы ты по-своему и по-чужому не путала. Оно иногда очень похоже бывает… — Гатс смешался, запнулся и с внезапной ненавистью посмотрел на прилипшую к ложке кашу. — Что они в нее кладут, не знаешь?
— И знать не хочу. Тебе работа нужна? — решилась Ширке.
— А что, тут будет заварушка?
— Не наемником. Мне нужен помощник.
— Шутишь?
— Какие тут шутки. На мне охрана города. Сам знаешь, сколько сейчас дерьма развелось. Не продохнуть. Вот и выкручиваются кто как может. Где стражу нанимают, где жертвами откупаются. А тут бургомистр ведьму нанять догадался. С боевым опытом, между прочим! — Ширке значительно воздела вверх палец.
— Сильно цену задрала, опытная?
— В два раза, — ухмыльнулась Ширке. — Так что, тебе интересно?
— У меня был последний медяк, и я истратил его на эту проклятую кашу. Мне очень интересно, — Гатс решительно сунул в рот последний комок каши и быстро, не жуя проглотил. — Дрянь. Что делать и сколько платят?
— Помогать мне. Тридцать процентов от выручки — твои. — Ширке хотела сказать «пятьдесят», но сдержалась. Потому что таким вот помощникам никто больше двадцати не платит. Половину дают, только когда все совсем паршиво. Или когда очень хочется уговорить. Прямо вот очень-очень. Пятьдесят — это откровенно глупо.
— А куда прежний помощник делся?
— Кончился. На прошлой неделе. Медленный был очень. И глупый.
— Ему ты тоже тридцать платила?
— Ему — двадцать. Тридцать пять?
— Идет, — Гатс протянул широкую, в белых полосках мозолей руку и Ширке ударила по ней ладонью.

***

— Вот. Жить будешь здесь, — Ширке распахнула дверь, пропуская Гатса в комнату. — Конечно, не королевские палаты, но и не конура.

Гатс прошел мимо нее — огромный, тяжелый, пахнущий железом и потом. Ширке подумала, что в жаркий день могла бы прятаться в его тени, как в тени дуба, — ей бы хватило места с лихвой.

— Нормально. Отличная комната, — Гатс швырнул под кровать мешок с пожитками, пристроил в углу меч. — Сколько за жилье?
— За счет города. Так что ни в чем себе не отказывай. Слугу зовут Марко. Стирка, уборка, воды подогреть для купания — это все к нему. Кстати, в тазу плескаться необязательно. В кладовке есть ванна, если нужно, Марко принесет. А вот повар из него неважный, так что я ем в таверне на углу. — Ширке помолчала, давая Гатсу возможность спросить, почему она не готовит сама. — Так что, мыться будешь?

Гатс поскреб пятерней затылок, пристально осмотрел ладонь, понюхал рубашку.

— Не мешало бы. И шмотье сменить.
— Сейчас я скажу Марко, чтобы воды подогрел.
— И кладовку мне покажи. С твоей хваленой ванной.
— Марко сам принесет. Субординация, Гатс, субординация.

Оставив Гатса обживаться, Ширке отправилась на поиски Марко. Тот нашелся на заднем дворе — дремал, пригревшись на закатном солнышке. Разбуженный, он осоловело моргал, кивал головой, поддакивая невпопад и никак не мог уяснить, что ванна нужна не Ширке, а в соседнюю комнату.

— Так помощник же ваш того… преставиться изволил, госпожа ведьма. Зачем же…
— Оживила! — рявкнула, теряя терпение, Ширке. — Бегом на кухню! По бабам меньше шляться надо ночами, не будешь днем спать.

Раздеваясь в своей комнате, Ширке прислушивалась к звукам за стеной. Лязг металла, плеск воды… Она слышала, как Гатс трет себя мочалкой — торопливые, рваные, жесткие звуки. Потом — обливается, смывает мыло и опять трет. Неудобно, наверное, одной рукой. Особенно спину. Ширке представила, как он стоит в ванной, извернувшись, пытается достать поганое место между лопатками. Белая пена течет по смуглой коже, Гатс сердится, досадливо хмурится, мнет в пальцах мочалку. Ширке решительно плеснула в лицо холодной водой из таза. Моется человек — и пускай себе моется. Она вытерлась, взяла со столика зеркало и села на кровать. Лицо казалось тем же — будто и не было всех этих лет. Те же круглые глаза, тот же вздернутый нос. Волосы, правда, отросли, Ширке укладывала их в низкий узел. Когда-то Гатс говорил, что у Каски была мужская стрижка. Ширке отодвинула зеркало, наклонила голову вправо, влево… Нет, ерунда. Это не стрижка, это газон какой-то скошенный получится. Положив зеркало на стол, Ширке прихлопнула его сверху книгой, как паука. Медные гвоздики переплета лязгнули о рамку. Глупости это все. Спать пора.

Ширке задула свечу и решительно натянула одеяло до подбородка. В соседней комнате заскрипела кровать. Гатс ложился — и дерево прогибалось под весом, взвизгивало и вскрикивало, протестуя. Она слушала, закрыв глаза. Наконец все затихло, потом раздалось мерное, тихое похрапывание. Гатс спал на спине — Ширке помнила это. Лежал навзничь, закинув за голову единственную руку и нелепо, как птица обрубленное крыло, оттопырив культю. Сейчас он лежит так же — в десяти шагах, за тонкой деревянной стеной. Лежит на узкой старой кровати, и на его лицо падает бледный лунный свет, и не видно шрамов, ночь смыла их, остались только закрытые глаза, чуть подрагивающие ресницы, приоткрытые губы… Свернувшись в клубок, Ширке спала, крепко притянув к себе подушку, обхватив ее двумя руками. За окном тонко, мерно, будто заводная игрушка, вскрикивала ночная птица.

***

Медленно, будто из глубокой темной воды, Ширке вынырнула из сна. Она слышала голоса за окном, слышала цокот копыт о мостовую, но не могла открыть глаза — лежала неподвижно, не в силах заставить себя даже поднять веки. Она то задремывала, то вновь просыпалась, обрывки сна мешались с явью, как вода с землей, рождая грязь. Она была и девочкой, и взрослой, Флора пряла пряжу — и крутилось, плясало тонкое веретено, а седой Гатс сидел в ванне, молодой и без шрамов — и Ширке терла ему спину, встав на колени, рядом сидела Каска, еще живая, смотрела строго и задумчиво, и веретено стучало о пол, билось, билось… Ширке раскрыла глаза.

— Госпожа ведьма, вставать будете? День на дворе!
— А? Да. Сейчас. Уже встаю.

Ширке села в кровати, потерла лицо руками. Приснится же. Флора… Давно ей не снилась Флора. И Гатс. Опять Гатс. Да что ж это такое. Сколько лет уже прошло, а все никак не забудется детская дурь. Нужно мужика завести. Здорового, веселого и красивого. Тупого, как березовый пень. Такие хорошо от дурных снов помогают. Ширке зевнула, прикрывая ладонью рот.

— Ваш помощник уже два часа как вас дожидается! Сказать, что выходите?

Ширке почувствовала, как щелкнула широко распахнутая челюсть, скулу прострелило болью.

— Кха… Да. Иду. Скажи. Сейчас иду.
Гатс. Сон. Ах ты ж дьявол.

Спрыгнув с кровати, Ширке содрала ночную рубашку и голышом метнулась к кувшину с холодной водой. Дожидается. Гатс. Черт.

Гатс нашелся на кухне. Он сидел у окна, привалившись плечом к стене, и ощипывал здоровенную гроздь винограда, отправляя подернутые сизой дымкой ягоды в рот с методичностью и размеренностью заводного механизма. Ширке на мгновение представился ключик у него в спине — маленький, узорной ковки, как в шкатулке. Он медленно проворачивается, тихонько пощелкивая, и движутся согласованно крохотные шестерни под металлической скорлупой доспехов.

— Привет. Ты долго спишь.
— Извини.
— Жизнь в городе на тебя плохо действует.
— Жизнь вообще плохо действует, тебе не кажется? И, кстати, ужасно однообразно заканчивается.
— Понял. Ты начальник, хоть до обеда спи.
— Гатс…

Разговор шел совсем не туда, и Ширке понятия не имела, что с этим делать.

— Ладно, ерунда, забудь. Давай-ка о деле.

Ширке с облегчением вздохнула. Это было лучше, чем о снах. И уж точно лучше, чем о субординации. Как командовать Гатсом, она себе представляла плохо. Единственный человек, которому это какое-то время удавалось, остался лежать под стенами Фальконии с разделанной надвое головой. Пример предшественника вдохновляющим не выглядел.

— Да что тут говорить. Горожане пугаются — горожане жалуются
— мы разбираемся. Если вкратце.
— Да уж, короче некуда. И много приходится… разбираться?
— Не особо. Брехня обычно или пьяные бредни. То упырь в овине, то русалки под мостом, то ведьмы кур крадут. Но иногда не врут — и тогда может быть жарко.
— Сильно жарко?
— Говорила бы с кем другим, сказала бы, что сильно.
— А этот, который до меня был? С ним что?
— Да бегал медленно. И туповат был. Тут есть старое кладбище недалеко, там давно никого не хоронят. А пару месяцев назад купцов приезжих за городом разбойнички прирезали. Вроде и люди солидные, в общую могилу не свалишь, но и пристойно похоронить не за что — обобрали тела подчистую. Вот и решили их на том кладбище закопать. И незазорно, и дешево. Закопали, молебен отслужили. А вскоре те, кто близко живет, жаловаться начали, что кто-то ночами по дворам шастает и кур таскает. Потом собаки начали пропадать. Ошейник расстегнут, а будка пустая. Местный пьянчуга исчез, который в кладбищенской сторожке ночевать любил. А когда коров в стойлах рвать начали, крестьяне ко мне пошли. Пьяница — он, знаешь ли, бесплатный, а корова денег стоит. Ну, мы с Жаком и пошли посмотреть. Хотя что там смотреть… С погоста уже тропинка протоптана, кости куриные по всему кладбищу валяются. Короче, ясно все, работа нетрудная. Не Клипот, прямо скажем. Пятерых покойников обратно в гроб уложить — тут и маг-то не нужен. Ноги отрубить, к земле приколоть и сжечь к свиньям собачим. Нет тела — нет проблемы. Жак с топором, я с огнем. Просто все, как куличики лепить. В общем, одного я сожгла, другого, а пока с третьим возилась… Не знаю, что там Жак делал, как он их к себе подпустил, но когда я обернулась — головы у Жака уже не было. А я даже не знаю, как он умудрился так облажаться. Не говоря о том, что я до сих пор не понимаю, как могла так облажаться сама.

Ширке вздохнула. Думать о той ночи она не любила. Воспоминания рождали чувство вины, невнятное, как зубная боль, расползающаяся по челюсти. Да, формально все честно. Они распределили обязанности, да и зачем нужен помощник, который не помогает? Но все же она могла бы приглядывать за Жаком. Ну хоть одним глазом. Тем более, что знала — звезд с неба парень не хватает. Да, могла бы. А еще могла просто уволить его, вот хоть накануне. Потому что не тянет. Это было, в общем-то, очевидно. А так… Вот. Если предшественники Жака или сбегали после получения первого жалованья, или увольнялись, то тут все закончилось паршиво. Хуже некуда.

— Не расстраивайся. Так бывает. Он сам понимал, куда нанимался.
— Что?

Ширке не знала, что у нее с лицом, но, видимо, дела были плохи. Потому что Гатс потянулся через стол и взял ее за руку. Его широкая, горячая ладонь легла сверху, Ширке почувствовала, как царапают кожу жесткие мозоли.

— Не переживай, говорю. Это профессиональный риск. Солдаты умирают, так бывает. Это не вина полководцев. Не всегда — вина.
— Да. Наверное. — Ширке вымученно улыбнулась. Жар Гатсовой руки поднимался вверх по предплечью, разливался, будто змеиный яд, текущий в крови.
— Где ты был все эти годы?
— Везде. Немного там, немного сям. Бродил от заварухи к заварухе.
— А почему без денег? Я думала, наемникам сейчас хорошо платят.
— Что-то последнее время с нанимателями не густо. Не до войн сейчас. После того, как Гриффит умер, мир словно с ума сошел.
— Да уж. Даже не воюют. Действительно, безумие.
— Я серьезно. Знаешь, я вот иногда думаю… А оно того стоило? Может, не надо было? Может, он действительно был Ястребом Света? Следовало, наверное, возразить. Просто из вежливости. Ширке пожала плечами.— Может. Но он был чудовищем. И ты это знаешь.
— И что это меняет? Чудовище или нет, он сдерживал все это, — Гатс неопределенно дернул подбородком в сторону окна.
— Откуда ты знаешь, к чему привело бы его правление?
— Я знаю, к чему привела его смерть. Дерьмовый результат. Блядь, ну что за человек… Все, что с ним связано, заканчивается кровью. Он побеждает — кровь. Проигрывает — кровь. Живет — кровь. Умирает — кровь. Просто проклятие какое-то. Не человек, а моровая язва.
— Тогда у тебя в любом случае не было выбора. Знаешь, как борются с эпидемией? Берут город в кольцо и никого из него не выпускают. Стреляют в любого, кто подойдет, а потом сжигают трупы. Тоже, понимаешь ли, кровь. Но если этого не сделать, крови будет больше.
— Ну спасибо. Утешила.
— А что я должна была сказать? Что бы ты хотел услышать?
— Не знаю. Вот, надеялся, ты придумаешь. К дьяволу этот разговор. Чем заниматься будем, начальник?

Ширке почесала задумчиво нос.

— Вот так, в первый день?
— А что, думаешь, мне потренироваться надо? — Гатс скривил губы то ли в гримасе, то ли в улыбке, Ширке не разобрала.
— Хорошо. Нужно в одно место съездить, осмотреться. Подожди, я переоденусь.
— Сходить.
— Что?
— С моим двуручником на коне делать нечего. Так что извини, я
— пешком.
— Долго слишком. Прицепишь к седлу. Я видела, так делают.
— А лошадку не жалко? — хмыкнул Гатс.
— Нет. Купим тяжеловоза. — Ширке изобразила лицом максимум непреклонности. — Ты себе представляешь, сколько мы времени на эти пешие прогулки тратить будем?
— Его же доставать неудобно, — Гатс явно не был убежден аргументом.
— И что? Тебе же им в дороге не рубится.
— А вдруг?
— Дашь протезом в тыкву. Местным злодеям этого за глаза хватит.

Ширке встала из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Уже в коридоре она услышала, как Гатс бубнит что-то возмущенное о вечно командующих бабах, но не остановилась. В конце концов, она тут главная. А Гатсу не впервой. Каска была какое-то время у Ястребов начальником, Ширке это помнила твердо. Да и Гриффит, если не присматриваться, тоже за девицу на выданье вполне бы сошел. Так что пускай Гатс освежит впечатления. Бродить по городу пешком, месить навоз и грязь Ширке не хотела категорически.

У себя она долго пялилась в шкаф, перебирая немногочисленное шмотье. Пара платьев, штаны, рубашки… Для работы у нее было два костюма — темной ткани, мешковатых, зато не сковывающих движения. Ширке взяла один, приложила к себе, повернулась перед зеркалом. Да, с тем же успехом можно напялить на себя дерюжный мешок. Скомкав ни в чем не повинную ткань, Ширке швырнула костюм на кровать. Ни в коем случае. Только не это.

После долгих мучений она выбрала штаны и светлую рубашку. Конечно, потом ее можно будет выбросить — зато ворот на пуговицах. Если пару верхних не застегивать, смотрится очень даже ничего… Ширке встала перед зеркалом, окинула себя критическим взглядом и осталась довольна результатом. Не то чтобы прохожие без чувств на землю валились, но все же есть, что показать. Да и задница вполне приличная для ее веса. Можно даже сказать, отличная задница. Сиськи хорошо бы побольше, но с этим ничего не поделаешь. Что есть, то есть. Поколебавшись, Ширке расстегнула третью пуговицу — теперь была глубоко видна ложбинка между грудями. Наклонилась, наблюдая в зеркале, как сползает вниз вырез. Да. То, что надо. Ширке перетянула талию широким поясом, вытащила из-под кровати ботфорты. Так-то. И никаких мешковатых платьев, широкополых шляп и старых ботинок. К дьяволу прошлое. Хотя зачем так категорично? Были ведь приятные моменты, были! Скажем, когда она уставала, Гатс брал ее на руки… — точнее, на спину, не важно… Ширке до сих пор помнила ощущение горячей кожи и твердых мышц под руками. Эх, сейчас бы Гатс ее на спине покатал...

Осененная идеей, Ширке замерла, держа в руках сапог. Можно ведь ногу подвернуть! Отличная мысль! И оторвать в заварухе пару пуговиц. Это же Гатс, он не бросит в беде боевого товарища. Так что к дьяволу лошадей! А время — ерунда. Что ей с этим временем делать?

В городе пахло едой, потом и навозом. На черепичных крышах грелись кошки, в кустах орали воробьи, в канавах, в лужах грязи и конской мочи плескались дети. Ширке шла рядом с Гатсом, счастливо улыбаясь, и поражалась тому, что раньше не замечала, как может быть красив город. Она видела все: яркие, сияющие на солнце лакированным глянцем яблоки на лотке у торговки, плюмаж из небесно-синих перьев, покачивающийся на шляпе какого-то франта, умытую дождем пронзительную зелень кленов. Ширке хотелось петь и подпрыгивать на ходу, схватить с лотка яблоко и запустить в него зубы, чувствуя, как брызжет на язык кисло-сладкий сок, дернуть франта за плащ, сорвать с куста горсть крохотных белых цветов и швырнуть их в воздух, осыпая себя и Гатса лепестками.

Флора когда-то говорила, что жизнь — это книга, и нужно иметь терпение дочитать все до конца, не пропуская глав, не выбирая самое интересное. Только тогда сюжет будет иметь смысл. А потом Флора сгорела. Превратился в угли дом. Глупо, нелепо утонула Каска, так и не дождавшись исцеления на острове эльфов. Вернулась к отцу Фарнеза, а с ней ушел Серпико. Уплыл юнгой на корабле Родерика Исидро. С каждой главой становилось все хуже и хуже. А потом пришла очередь Гатса. Ширке помнила, как он уходил — высокая, кажущаяся грузной фигура удалялась, становясь все меньше, таяла в сумерках. А она стояла на пороге постоялого двора, сжимая в руках кошель с деньгами, и плакала. И она не хотела читать эту книгу, нет. Она хотела вырвать последние страницы, скомкать их и швырнуть в костер. Забыть все, зачеркнуть, исправить. Чтобы опять была Флора, и Гатс, и даже Каска — хотя, видит бог, она так устала от Каски. Но когда была Каска, Гатс улыбался. А потом — перестал. Сейчас, шагая рядом с ним по залитой летним рыжим солнцем улице, Ширке понимала: ошибалась. Она ошибалась, а Флора была права. Нужно читать по порядку, не пропуская ничего, нужно дать сюжету шанс идти дальше. Потому что если в начале книги Ширке была тощей пигалицей в сбитых башмаках и дурацкой шляпе, то сейчас она шла рядом с Гатсом и ближе нее у него никого не было. Действительно не было. Жестоко, но правда. И эта злая мысль делала Ширке счастливой.

Она покосилась на Гатса, и он, словно почувствовав взгляд, обернулся, улыбнулся.

— Хороший день, да?
— Просто отличный, — Ширке сорвала ромашку, сунула цветок себе за ухо и наклонила голову, давая Гатсу возможность оценить.
— Ну, как?
— Тебе идет, — похвалил Гатс, скользнув взглядом вниз, к шее и ложбинке в вырезе рубашки. Не то чтобы в его глазах был особый интерес — но ведь смотрел, смотрел! Ширке втянула живот и расправила плечи, выпячивая грудь. — Так куда мы вообще идем? Может, расскажешь?
— Туда, — беспечно махнула рукой Ширке в строну городских ворот. — Дракон. Ничего сложного.
— Да? Ну, как скажешь, — пожал плечами Гатс. — Хотя раньше я был лучшего мнения о драконах.

На самом деле Ширке понятия не имела, какой там дракон. Предполагала, конечно, что завалящий — а то бы заговорили о нем намного раньше и громче. Судя по тому, что его присутствие беспокоило только жителей какой-то задрипанной деревеньки, а не магистрат города, ящерица это была крылатая, а не дракон. Но даже если и нет, Ширке это не волновало абсолютно. Потому что шла она туда с Гатсом — а это было то же самое, что идти с личным, ручным апостолом. Идти с Гатсом — это как играть в шахматы, если все твои фигуры — ферзи. Хотя нет, не так. Это как смести всех пешек, слонов и королей с разлинованного поля, а потом просто врезать сопернику доской по башке. Шах и мат. И какие, к дьяволу, игры? Ширке покосилась на Гатса и хихикнула.

— Что? У меня что-то расстегнуто? — Гатс предсказуемо опустил глаза на кожаный гульфик.
— Нет. Просто так. Настроение хорошее. — Ширке улыбнулась, щурясь на солнце. — Тебе не жарко в латах? Черные же. Греются.
— Да я как-то не задумывался. Нет, наверное. Привык я.
— Ты их что, вообще не снимал? Все эти годы?
— А зачем? В бою так безопаснее.
— Ну вот насчет этих конкретно — бабушка надвое сказала.
— Да ладно тебе. Железо как железо, если не увлекаться. А я и не увлекался.
— Неужели поумнел?
— Вряд ли, — лицо Гатса словно полиняло, забытая улыбка, еще блуждавшая на нем, неумолимо стекала вниз, выгибая рот горькой гримасой. — Просто нечем увлекаться.
— Не совсем, — Ширке подошла ближе, поймала его за полу плаща, взглянула снизу вверх — как тогда, как раньше, когда не было еще всего этого дерьма, а был мужчина с огромным мечом и бредущие за ним сопляки и сумасшедшая девушка. — У тебя есть я.
— А. Да. Точно, — Гатс вдруг сгреб ее здоровенной железной рукой, больно ударив чем-то угловатым в плечо, и прижал к себе. Ширке обняла его за талию, щекой ощущая жар разогретого солнцем металла, вдохнула запах железа, пота и пыли.
— Снял бы ты его, а? Когда мы вернемся.
— Потому что это опасно, да, я в курсе.
— Нет. Потому что ты в нем потеешь так, что к мухи дохнут. Гатс озадаченно нахмурился, потянул носом.
— Не чувствую.
— Просто поверь мне. Я женщина, мы разбираемся в таких делах.
— Тогда извини, — Гатс ослабил хватку, давая Ширке возможность отодвинуться. Вид у него был смущенный. — Я вчера мылся. Правда.
— А рубашку менял? Да ты не переживай. Если что, мы твоими портянками оберег от дракона выложим. Если не сработает магия — сработают портянки, это уж наверняка. — Ширке приладилась к широкому шагу, все еще обнимая Гатса за талию, и вскоре его рука вернулась на место, вновь сжала ее плечо.
— А как насчет подштанников?
— Гатс, ты страшен в бою. Пожалей рептилию, изверг.
Дом старосты Ширке узнала сразу. Не потому что когда-то видела. Просто если единственная крыша в деревне крыта не соломой, а черепицей, то это о чем-то говорит. А еще там была беленая труба, расписные ставни и широкое крыльцо, мнящее себя верандой.

— Нам туда, — уверенно ткнула Ширке пальцем в этот образчик жизни на широкую ногу.
— Ты тут уже бывала? — Гатс с сомнением оглядел закопченные хижины и сморщил нос: ветер изменил направление, принеся едкий запах дыма, коровника и бедности.
— Нет. Считай, что это магия.
— А серьезно?
— Черепица. Либо староста, либо священник, либо трактирщик.
— Тут нет ни церкви, ни трактира.
— Вот и я о том же. Идем. Пообщаемся с клиентом.

Староста, видимо, углядевший их еще на подходе, вышел на крыльцо, заранее согнувшись в поклоне. Его круглое, румяное, как блин, лицо каким-то невообразимым образом стало еще шире, так старательно растягивал он губы в улыбке.

— Госпожа ведьма! Милости просим!
— Ты ж говорила, что не бывала здесь. Откуда этот хмырь тебя знает? — с сомнением покосился на Ширке Гатс.
— Ну, во-первых, если я не бывала здесь, это не значит, что никто из деревни не бывал у меня. А во-вторых, ты много знаешь баб с зелеными волосами? Меня трудно с кем-то спутать,
— прошипела в ответ Ширке. — И вам здравствовать, уважаемый!
— Молли как раз на стол накрывает, извольте трапезу разделить, не побрезгуйте, — староста был сама любезность.
— Нет, благодарю за приглашение. Говорят, вас тут дракон донимает. Правда?
— А как же! — чему-то обрадовался староста. Видимо, дракон придавал деревне исключительности, и эта мысль старосте нравилась. — Донимает, сукин сын! Простите, госпожа ведьма.
— Да ладно, не извиняйтесь. Можете описать ящера?
— Описать? Отчего же нет. Могу и описать. На куру похож. Только ростом с корову, а так — вылитая кура. Две ноги, крылья. Голова — как же без головы. Прячется хорошо, сука. Простите, госпожа ведьма. Мужики уже ходили на него с вилами — да где там. Не заметили мы суку эту, простите, госпожа, пока он сам на нас не вышел. Двоих дрянью какой-то оплевал, так что с них прямо там шкура облезла, ужалил, а потом заел. Три семьи сходу осиротил, сука. Простите.
— А кто вас просил самих на него охотиться? Указ бургомистра слышали? Если что — обращаться к городскому магу.
— Ну дык… — староста горестно развел руками, — мы ж думали…
— Жлоб ты, уважаемый. Думали они. Денег пожалел и людей положил. И ведь все равно платить придется, обрати внимание. В двойном убытке деревня, — не отказала себе в удовольствии воспитательной беседы Ширке. Да и жила в ней надежда, что до селян когда-нибудь дойдет, что звать специалистов сразу все же выгоднее, чем лезть на рожон самим.
— Это да, госпожа ведьма… Истину говорите. Маху мы дали. Но мы ж как думали? Маленький он, дракон-то! Корова — чай, не слон. Справимся. А оно вон как вышло.
— Да поняла я все. Хватит болтать. Ты мне покажи, в какой стороне эту твою куру искать, и иди к жене, обедай. И плату сразу приготовь, как управимся с драконом — зайду за деньгами.
— Не извольте беспокоиться, госпожа ведьма. Заплатим в лучшем виде. Вы только погань эту изведите! Коз в деревне почти не осталось. Мы воз с сыром в город посылаем каждую неделю — так в этот раз и продать нечего, пять головок всего. Не торговля — слезы.
— Идти куда? — перебила причитания старосты Ширке.
— А вон туда! К леску. Там он в кустах и прячется. Всю поляну загадил. Да вы сами заметите. И кости там, и объедки, и дерьмо евонное.
— Да уж, хороший ориентир. Пошли, Гатс. Держим курс на дерьмо.

Под пристальным взглядом все еще скалящегося в приветливой улыбке старосты они направились к видневшемуся за деревней лесу.

— Кура? Серьезно? — Гатс заговорщицки пихнул Ширке локтем в бок.
— Выверн. У них две ноги и крылья. В принципе, похоже.
— Мой путь борца с чудовищами начинается боем с курицей. Отличные возможности для продвижения по службе. Я впечатлен.
— Не привередничай. Где я тебе апостола в этом захолустье достану? И потом, не курица, а выверн. Тварь, конечно, мелкая, но подлая. Плюется кислотой, на хвосте — ядовитый шип, успешно маскируется, меняя окраску. Корову бойся спереди, коня — сзади, а выверна — со всех сторон, — перефразировала известную поговорку Ширке.

Гатс задумался, усваивая информацию.

— Кажется мне, этот выверн — та еще сука, — наконец подвел он итог размышлениям. — Как думаешь, доспехи от плевков поржавеют?
— Не исключено.
— Тогда я поаккуратнее.

Выйдя за деревню, Ширке остановилась, закрывшись от солнца. Перед ней лежал основательно объеденный козами луг, за которым шли кусты акации, а потом — первые, редкие еще деревья.

— И где будем эту тварь искать? — Гатс тоскливо оглядел живописные просторы.
— Туда пойдем, — махнула рукой Ширке.

Как ни странно, староста был прав. Дерьмо в качестве ориентира сработало. Сначала они, идя на запах, нашли полянку, служащую, видимо, обеденной залой. Там валялись остатки расколотых козьих черепов, объедки туш и художественно разбросанные по травке несвежие уже внутренности. Так что идти по следу было довольно легко. Они двигались по цепочке останков, благо, найти их было нетрудно — мухи над гнилым мясом вились плотным облаком и жужжали, как пчелиный рой. Дальше нужно было просто идти на этот вибрирующий гул, от одного куска падали к другому, словно тем самым сироткам из сказки, выбирающимся из чащи по крошкам хлеба. Вскоре Гатс углядел едва заметную тропинку — примятая трава, обломанные ветки кустов. Вела она к ручью, текущему между замшелых, скользких от бурого налета валунов. Ширке предостерегающе подняла руку.

— Что? — сразу же останавливаясь, одними губами прошептал Гатс.
— Где-то тут. Они любят воду. Всегда селятся у водоемов. Так что где-то на берегу долна быть нора.
— Для коровы? — Брови Гатса удивленно поползли вверх.
— Да какая корова? Ерунда это. Корова массивная, а выверн длинноногий просто. Запросто в какую-нибудь яму под корнями пролезет. Иди на ту сторону ручья и высматривай пещерку под корнями, точно где-то там прячется. А я тут искать буду.

Тропинка немного загибалась вниз по течению, и в ходе краткого обсуждения было решено, что это оттого, что жилище выверна располагается в том же направлении. Ширке, стараясь ступать бесшумно, шла по берегу, внимательно вглядываясь в заросли. Сапоги утопали в густой, напоенной влагой траве, метелки колосков цеплялись за пряжки. Над ручьем летали стрекозы, их узкие сверкающие тела прошивали воздух, будто иглы, солнечные блики вспыхивали на слюдяных жестких крыльях. Ширке слушала лес: шелест деревьев, гомон птиц, монотонное бормотание ручья. Вверху стрекотала белка, иногда в листве мелькал рыжий мех. Видимо, это была ее территория, и возмущенный вторжением зверек двигался за Ширке, не переставая сообщать всему миру о нарушителе священных границ. Ширке подняла голову на звук и погрозила пальцем. Выверна, конечно, такое предупреждение вряд ли спугнет, но вот заинтересовать может, и ящерица вылезет посмотреть, кто это тут заглянул на огонек. А это в планы Ширке не входило абсолютно. Прикончить эту тварь в норе не в пример проще, чем гонять ее по лесу, уворачиваясь то от плевков, то от хвоста. Ну, и зубы, конечно. Не будем забывать про зубы.

Логово выверна найти не получалось. Ширке и Гатс уходили все глубже в лес, заглядывая под каждый куст и в каждую нору под деревом. Ширке уже всерьез задумывалась о том, что стоило бы повернуть и пойти вверх по ручью. Дьявол его разберет, чья это тропинка. Конечно, отпечатков четырехпалых, похожих на птичьи, лап здесь хватало, но это, в общем-то, ни о чем не говорило. Наверняка ящерица патрулирует свои владения не менее тщательно, чем белка. Да и охотиться ей нужно, не из одних же коз у выверна рацион. Ширке остановилась, прикусив губу. С одной стороны, чем дальше они забредут не в том направлении, тем дальше топать обратно. С другой — глупо не дойти до логова несколько шагов. Просто верх идиотизма. Так что делать? Поворачивать или…

— Ширке! — рявкнул Гатс, вскидывая меч. Кусты сзади взорвались, листья и щепки брызнули в стороны. Проломив заросли, выверн прыгнул на добычу, вытянув тощую, поросшую редкими перьями шею и растопырив кожистые крылья. Заорав, Ширке опрокинулась на задницу, и набравший разгон ящер пролетел над ней, вспахав когтистыми лапами дерн. Оскорблено заверещав, он развернулся, встопорщил нелепый хохолок и вновь бросился в атаку. Ширке крутнулась, падая лицом вниз, перекатилась, уворачиваясь, небо с землей поменялись местами. Серый вязкий плевок шлепнулся рядом, трава задымилась и съежилась.

— Сука!

Гатс пер к ней через ручей, вода кипела и пенилась, меч сверкал в лучах солнца, и стрекозы зависли в воздухе, будто подвешенные на невидимых нитях в прозрачной летней голубизне. Ширке на мгновение застыла, пораженная эпичностью картины, а потом рядом ударил тяжелый загнутый клюв, и она, завопив, рванула в сторону, неизящно отклячив задницу.

— Сука! Гатс!

И Гатс пришел. Он влетел на поле боя, неудержимый, как боевой слон, меч со свистом вспорол воздух, и Ширке с визгом рухнула, пропуская над собой чудовищный клинок.

— Блядь! Гляди, куда машешь!

Выверн изворачивался, клацая клювом, Гатс не попадал, но теснил его по берегу, отгоняя в сторону, давая Ширке возможность подняться. Ящер вертелся ужом, подскакивал, хвост хлестал землю, вырывая клочьями дерн. Ширке увидела, как раздувается у него зоб, готовя новую порцию яда.

— Сейчас плюнет!

Выверн задрал голову, метя в лицо, распахнул клюв, и Гатс вскинул протез, клейкий яд вязкими нитями налип на металл.

— Курица затраханная!

Ширке склонилась над ручьем, опустила пальцы в воду. Сзади был топот, и лязг, и возмущенный клекот, и матерная ругань, но это было неважно. Потому что вода пела. Она текла сквозь пальцы, чистая и прозрачная, она была живой, это нужно было почувствовать, поймать ритм чужого дыхания, услышать его, сделать своим…

— Ебаный петух!

Сзади загрохотало, и Ширке обернулась, вскидывая руки. Вода поднялась хрустальной стеной, радуга вспыхнула в ней, отразившись на мгновение в черных доспехах. Ширке качнулась, задавая направление, и стеклянный сверкающий бич рухнул на поляну, вбивая выверна в землю. Ящерица завопила, трепеща раздробленными крыльями, забилась в траве. Ширке сжала кулак, и раскисшая земля сомкнулась на чешуйчатых лапах, стреноживая, выверн рванулся, вытягивая голову и клацая клювом. Гатс сделал шаг вперед и опустил меч на услужливо подставленную шею. Темная кровь плеснула на траву, голова покатилась, цепляясь клювом за жесткие стебли. Тело еще трепыхалось, ноги дергались, рыли грязь, будто выверн пытался бежать, но забыл, как это делается.

— Все. Готов, — Гатс пихнул его в чешуйчатый бок, вытер лоб чистой рукой. — Протез мне заплевал, скотина. Как думаешь, заржавеет?

Ширке села на землю, точнее, просто плюхнулась задницей в грязь. Гатс с такого ракурса казался чудовищно высоким, совсем как раньше, и солнце сияло в его волосах, словно нимб.

— Да хрен с ним. Смажешь.
— А поможет?
— Обязательно.

***

Заплатил староста, и не пикнув. Ширке даже удивилась такой сговорчивости. Обычно селяне были весьма прижимисты и норовили скостить цену, причем уже после выполнения заказа. Вот и сейчас, сидя в чистом, свежевыбеленном доме за застеленным вышитой скатертью столом, Ширке приготовилась к следующий битве — за законно заработанные деньги. Но староста молча вытащил кошель и отсчитал десять потемневших от времени серебряных монет.

— Вот. Все, как договаривались, госпожа ведьма.
— Приятно иметь с вами дело, — Ширке сгребла честно заработанное в подставленную ладонь.
— Спасибо на добром слове, госпожа, — староста зыркнул куда-то ей за спину, и Ширке наконец сообразила, в чем причина такой восхитительной сговорчивости. Сзади стоял Гатс. Грязный, извозюканный в грязи и слюне выверна, усталый и злой.
— А я и не знала, что ты так хорош в деловых переговорах, — пихнула его локтем в бок Ширке, когда они вышли за порог.
— Чего? — Гатс поглядел на нее сверху вниз, заломив бровь.
Вид у него при это был ужасно милый — настолько, насколько это слово вообще применимо к Гатсу. Ширке почувствовала, что краснеет.
— Может, обмоем первую победу?
— Да запросто. Я угощаю.
— Почему ты?
— Ну ты же дама как-никак.
— Дама как-никак? Ты такой галантный кавалер.
— Ой, да ладно. Ты поняла, что я хотел сказать.
— Конечно, поняла. Я вообще очень сообразительная. Только этим и спасаюсь.

Трактир Гатс выбрал на удивление приличный. Хуже того — самый лучший в городе трактир. Видимо, учел, что находится в обществе дамы. Как-никак дамы, чтоб тебе. Это было высокое, в целых два этажа, роскошное здание со здоровенными окнами, в которые никогда не вылетал подвыпивший забулдыга, с начищенным до белизны полом и даже с букетами на столах. С букетами, мать твою. Аккуратненькими, свежими букетиками в маленьких разноцветных кувшинчиках. Здесь, у порога сияющего новой вывеской здания, Ширке просто физически ощущала каждую дыру и каждое пятно грязи на своей одежде. Представить себе Гатса за столом, на котором стоит букет, Ширке даже не пыталась — мозг вскипал от одной попытки.

— Ты уверен? Может, что-нибудь попроще?
— Тебе не нравится? — очевидно огорчился ее сомнениям Гатс. Затем, что-то сообразив, успокоил: — Не переживай, я угощаю. С первого заработка выставиться — это традиция, между прочим.

Ширке хотела было пояснить свою мысль, посмотрела на Гатса, на трактир, опять на Гатса — и закрыла рот. В конце концов, для человека, не имеющего опыта светской жизни, Гатс весьма здраво рассуждает. Кабак он выбрал правильный, отличный, можно сказать, кабак. А что и она, и Гатс будут смотреться в этом заведении где-то так же, как чертополох на клумбе… пускай это знание исходит не из ее уст. Пускай это трактирщик скажет — ему Гатс хотя бы сможет дать в морду, если очень огорчится. Плохое, но утешение.

Впрочем, трактирщик ничего говорить не стал. Когда Ширке и Гатс вошли в большую, непривычно светлую комнату, он было вскинулся, но посмотрел на Гатса повнимательнее и обреченно поник. Страдальчески кривясь, вытер руки о фартук и медленно, нога за ногу, поплелся к столику.

— Чего изволят господа?
— Пожрать, — пояснил Гатс, заботливо пристраивая у стены меч.
Трактищик беспомощно посмотрел на Ширке.
— Что у вас вообще есть? — пришла на помощь она. Дальше было проще. Выслушать вдохновенно оглашенный список, выбрать что-нибудь, звучащее не слишком пугающе, и сделать заказ. Когда трактирщик отошел, Гатс перегнулся через стол с исключительно таинственным видом.
— Как думаешь, страстная сильфида — это что? — шепнул он.
— Понятия не имею. Рыба, наверное.
— А… — разочарованно протянул он. — Я думал, правда сильфида.
— Сильфиды нематериальные. И схарчить их нельзя, — наставительно пояснила Ширке, разворачивая на коленях салфетку. Поколебавшись, Гатс повторил маневр, старательно застелив кожаные штаны вышитым прямоугольником ткани. В его руках салфетка казалась носовым платком. Ширке умиленно улыбнулась.

Принесли заказ. Пока Ширке с медицинской тщательностью резала грудинку на аккуратные кусочки, Гатс просто решительно ухватил свой кусок за шпангоут ребра и вонзил зубы в мясо.

— Жрать хочу — ужас. Вот знаешь, лет десять назад мог весь день мечом махать, и ничего. А сейчас — устаю. И есть хочется. Старею. Ты чего это делаешь? Зачем? — наконец заинтересовался он производимыми Ширке манипуляциями.
— Чтобы руки не пачкать, — пояснила она, накалывая кусочек грудинки ножом и отправляя в рот. Гатс задумался, тоскливым взглядом обвел трактир и медленно, неохотно разжал пальцы, возвращая мясо на тарелку. И замер, держа перед собой руку, испачканную жиром.
— Не о скатерть, — предупредила следующий ход Гатса Ширке.
— У тебя на коленях салфетка.
— Я же ее испорчу. А тут вышивка, — нервно дернул он ртом.
— Не волнуйся. Тебе все равно такой счет выставят, что за него не то что салфетку, а еще и ткачиху с белошвейкой купить можно, — успокоила Ширке.
— Да? — Гатс вытер руки, опять расправил на коленях перепачканную жиром ткань и тоскливо вздохнул. — Знаешь, давай в другой раз еще где-нибудь пообедаем. Что-то мне тут не нравится. Выпендрежные они какие-то. В мое время трактиры попроще были. Да и трактирщики, в общем, тоже.
— Давай, — легко согласилась Ширке. — Кстати, раз уж зашел разговор… Я передумала. Давай пятьдесят на пятьдесят.
— Ты о чем?
— О заработке. Работаем мы поровну. Давай и делить тогда поровну, что ли.
— Справедливо. Давай.

За столом воцарилась тишина. Гатс молча, сосредоточенно воевал с едой, пытаясь расчленить ее на куски. Видимо, его опыт использования ножа в этой области был не столь уж и велик. Ширке наблюдала за этой непримиримой борьбой, прихлебывая вино из высокого бокала.

— Что-нибудь об остальных слышал?
— А? — вскинул глаза Гатс. — О ком?
— Исидро. Фарнеза. Серпико.
— Ну да. Слышал. Исидро с Родериком плавает. Пересекались мы пару раз.
— И как? Поумнел?
— Исидро? Шутишь? Как была голова пустая, так и осталась. Рассказывал, что хочет договориться с русалками и открыть торговлю жемчугом. С ювелирами он договорился, с рыбаками о найме лодок — тоже. Осталось русалок уболтать.
— Мелочь, в общем.
— Ага. Ерунда. Раз плюнуть. Интересно, чем он им платить собирается? Тюлькой вяленой?

Ширке неопределенно пожала плечами.

— Как вариант. Мало ли, может, им действительно что-то конкретное нужно. В принципе, наладить обмен — не такая уж и плохая идея. Странная, конечно, но если выгорит, наш Исидро станет видной фигурой на рынке торговли жемчугом. Как тебе эта мысль?
— Исидро? Видная фигура? — Гатс заржал, поперхнулся, закашлялся и потянулся к бокалу. — Да если он уснет с открытым ртом, у него в голове пчелиный рой поселится, за пустое дупло ее примет.
— Знаешь, люди ведь растут. Меняются. — Ширке потянулась к стоящему в центре стола блюду с фруктами. Вырез рубашки поползл вниз, и Гатс проследил взглядом открывающиеся перспективы. — А Фарнеза? Ведьма или святоша?
— Ни то, ни другое. Вышла все же замуж за Родерика. Долго его мурыжила, но в конце концов согласилась.
— Надо же. Вот ведь не везет мужику. Мало того что на корабле Исидро, так еще и дома Фарнеза. Серпико с ней?
— А где ему еще быть? — невнятно пробубнил Гатс, старательно прожевывая жилистый кусок. — Камергер, телохранитель, нянька и кормилица.
— У Фарнезы есть ребенок?
— Ну да. Родерик у нас теперь гордый папаша.
— Родерик? — вздернула бровь Ширке. Тогда, много лет назад, ей казалось, что Серпико и Фарнеза — просто друзья. Госпожа и слуга, конечно, но все же друзья. Ведь должна же быть причина, по которой Серпико не оставляет Фарнезу, хотя та и не может заплатить ему ни гроша. Может, конечно, и вассальная верность, но Ширке все же была уверена, что это дружба. Потом, повзрослев, Ширке поняла, что у этой загадки может быть и другой ответ. Совсем другой. И сейчас она искренне сочувствовала Родерику. Хотя если человек хочет обманывать себя, то кто она такая, чтобы его за это осуждать? У всех есть свои маленькие слабости.

Ширке откинулась на спинку стула, позволяя рубашке сползти с плеча. Гатс смотрел, прищурившись. То ли разглядывал, то ли о чем-то думал.

— А ты не слишком маленькая для таких гадких мыслей?
— Я? Маленькая? — Ширке повела плечами, потягиваясь. Рубашка поползла еще ниже.

Гатс плеснул себе вина, пролив на скатерть.

— Ого. Да, не маленькая, признаю. Но гадости о Фарнезе говорить все равно не надо.
— А при чем тут гадости? То, что Серпико нищий, как церковная мышь, и безродный, как дворняга, — не его вина. И то, что для семейства Вандимион браки — это скорее политика, не вина Фарнезы. А вот Родерик мог бы думать головой, а не тем, что у него в штанах.
— Да я и не спорю. Но это же не значит, что ребенок обязательно не его. Тут пятьдесят на пятьдесят.
— Ну, знаешь, Фарнеза, конечно, не профессионал, но кое-чему я ее научила. И дни считать, и меры принимать. Вот чем хороша магия, так это тем, что ты перестаешь зависеть от примитивной физиологии.
— От чего?
— Я имела в виду, что решает маг, а не его тело.
— Ого. Бедный Родерик, — обдумал информацию Гатс.
— Вот и я говорю. Бедный. Но глупый. Даже я довольно быстро сообразила, что там у них к чему. А уж ему, взрослому мужику, так сразу надо было понять. Они же всегда были… вместе.

Гатс налил еще вина, себе и ей, подал бокал.

— Знаешь, мне сначала Серпико жалко было. Ну никаких же шансов у пацана. Нищий, безродный, мать — еретичка. Да и бастард к тому же. А потом я знаешь чего подумал? Я подумал: а чего его жалеть? Вот у меня, к примеру, всегда был меч, с детства. Люди — они менялись, приходили, уходили. А меч оставался. То ли я его выбрал, то ли он меня. И вся моя жизнь вокруг него вертится, вот так, — Гатс провел пальцем по ободку бокала, вино качнулось, плеснуло на стенки. — Забери меч, меня и не останется, наверное. Нет меня без меча.
— Гатс…
— Погоди. Дай сказать. Вот у меня — меч. А у Серпико — Фарнеза. Не будь ее, где бы он был? Кем бы был? Человеку нужна… цель в жизни. И если ее нет, если нет ничего, что годится для цели — значит, человек создаст это сам. Бога, мечту, стремление. Хорошо, когда есть выбор. Хочешь — то бери, хочешь — это. А иногда выбора нет. Просто оказывается, что больше мечту лепить не из чего, что в руках — то твое. Без разницы, куда идешь: в замок, дорогой меча или за любовью. Главное — ты идешь. И если повезет, то хотя бы за любовью можно идти не одному.

Ширке посмотрела на него прищурившись, помолчала.

— Если повезет — то да.

Потом, когда они, расплатившись, вышли из трактира в теплый, как парное молоко, пахнущий медуницей вечер, Ширке спросила:

— Ты по нам скучал?
— Да. Вы были тем еще чирьем на заднице. Но — да.

Гатс стоял, запрокинув голову к чернильному, полному звезд небу, и седина в его волосах горела тихим серебряным огнем. Ширке подошла, молча взяла его за правую, живую руку. Гатс не обернулся, но Ширке почувствовала ответное пожатие.

***

С Гатсом оказалось легко работать. Он был быстрым, сильным, выносливым. Опытным. Он делал то, что нужно — и если нужно, он делал больше. Работать с Гатсом было как после тесных неуютных туфель надеть старые растоптанные башмаки, как после жары войти в прохладный погреб. Делай, что нужно — а все остальное сделает Гатс.

Работать с мужчинами всегда было сложно. Они постоянно что-то доказывают — Ширке, себе, всему миру. Доказывают, что сильнее, умнее и храбрее. Доказывают, что могут защитить и оградить. Доказывают, что достойны — или что даже достойны большего. Никогда не знаешь, что сделает мужчина, который должен прикрывать тебе спину, — останется, сбежит или умчится вперед с криком «Ура!». Это всегда была борьба за первое место, за какой-то нелепый, непостижимый для Ширке приз. Одна мысль о том, что этот приз может им не принадлежать, сводила мужчин с ума. И Ширке, в общем-то, с этим смирилась. Приняла как неизбежное зло. Дождь — мокрый, камень — твердый, мужчины — глупцы. Нельзя идти под дождем и не промокнуть, нельзя упасть на камень и не ушибиться. Следовательно, если рядом с тобой мужчина — будь готова к глупостям и не ропщи. Ну, либо обходись своими силами. Одно из двух.

И вот теперь, отправляя на тот свет очередное брызжущее слюной и злобой чудовище, Ширке думала, как же просто с Гатсом, который рядом, когда он нужен, и отходит в сторону, стоит только подать знак. То ли дело было в том, что он немолод, и все, что должен себе доказать мужчина и воин, уже было доказано давным-давно. То ли дело было в Каске. Флора говорила когда-то, что человек растет из своего прошлого, как дерево из корней. Если тебе нравится крона, значит, не кривись при виде грязи внизу: без одного не будет другого. Так что, наверное, стоило сказать спасибо. Ширке знала только запуганного, одинокого ребенка в теле взрослой женщины — но была же, была когда-то девушка-воин, девушка, за которой шли бойцы, девушка, отдававшая приказы. И если она научила Гатса принимать людей по их делам, а не по форме того, что Господь расположил прямо между ног, — значит, Ширке ей здорово задолжала. Потому что слабой можно быть с любым мужчиной, это легко. А вот сильной только с Гатсом. И это чертовски все упрощало.

Иногда Ширке думала, что Гатс действительно похож на собаку. Этот образ, являющийся под забралом проклятого шлема, рожден не магией доспеха, а сознанием Гатса. Просто магия придала этому форму. Пес. Угрюмый, тяжелый волкодав, обманчиво-медленный и обманчиво-спокойный. Ширке видела таких у костров в горах, там, где пасутся отары. Серые, молчаливые, как гранитные камни, собаки смотрели цепкими глазами, дожидаясь врага или волка. Это было все, что они умели делать. Зато они это делали хорошо. Рожденные для боя, они видели в нем свою жизнь и свою цель, а все, что между — просто ожидание боя. Таким собакам не нужен хозяин, он мало что может им предложить, им нужно дело. И нужен человек, рядом с которым можно греться у костра. Можно, конечно, и без костра. И без человека тоже можно. Но с ними лучше. Просто потому что если чего-то ждешь, то приятнее ждать в компании. Если ей, Ширке, повезет, она сможет стать и этим костром, и этим человеком. Хотя бы потому что другие люди давно кончились, все, что были. Умерли, погибли, ушли. Растаяли в прошлом, как соль в воде, оставив после лишь горечь.

Но они дали ей шанс. Все эти люди, каждый из них, уходя, оставлял после себя пустоту. А пустоту всегда можно заполнить.

***

В посыльном нужды не было. Когда он вбежал в дом с криком: «Этот членоголовый город разносит!», Ширке уже, матерясь, натягивала сапоги.

— Серьезно? Ну заебись! А мы и не слышим!

Действительно, грохотало знатно. А еще выло, рычало и почему-то хрюкало. Над всей этой какофонией стоял многоголосый бабий вой и сверху кристально-чистой, пронзительной нотой — детский плач. Тут уж никак не ошибешься.

— Это… это… — потный, будто водой облитый, посыльный, задыхаясь и хватая ртом воздух, тыкал пальцем куда-то на юго-восток.
— Это там, где пожар. Вон дым столбом и зарево, — Ширке пихнула в сторону пыхтящего, как загнанная лошадь, беднягу, и тот с облегчением сполз по стене, уселся на землю.
— Да. Там.
— Гатс?
— Иду, — Гатс вышел, на ходу прилаживая никак не желающий становиться на место наплечник. — Да чтоб тебе!

Он грохнул кулаком, наплечник загудел и встал, наконец, на место. Ширке хмыкнула. Кулаки у Гатса всегда были лучшим аргументом. Впрочем, это даже хорошо. Мужчина и не должен быть болтливым.

— Долго одеваешься.
— Это я еще волосы не укладывал. Пошли.

Источник чудовищного грохота обнаружился быстро. Здоровенная, с двухэтажный дом высотой хрень ломилась по улице, утробно взревывая и бодая головой стены. На землю сыпалась кирпичная крошка, летели камни и черепица. Слава богу, не летели жильцы. Видимо, успели спрятаться.

— Твою ж мать за ногу, — запрокинул голову Гатс.
— Охренеть, — сказала Ширке. — Так вот ты какая, хуйня.

Посыльный не соврал и не преувеличил. Голова чудовища действительно больше всего походила на здоровенный, налитый дурной кровью багровый член. Только еще и с зубами. И с глазками. Монстр выл, ревел и хрюкал, долбя стены с упорством, наводящим на мысли об акте соития.

— Заебал, — коротко резюмировал Гатс, обнажая меч. Клинок с шипением прорезал воздух. — Эй ты, хрен ходячий! Слыхал об обрезании?

Монстр оскорбленно взвыл и встал на дыбы, молотя передними ногами воздух, будто необъезженный жеребец. Под животом у него болтался…

— Охуеть! — завопила Ширке. — Два-то ему нафига?
— Про запас! Ты делом будешь заниматься или члены разглядывать? — проорал Гатс, уворачиваясь от обломка стены. Куски штукатурки гулко загрохотали о доспех. — Соберись!

Ширке тряхнула головой, возвращаясь в реальность.

— Готова! Давай!

И Гатс рванулся вперед, прямо под огромные, похожие на колонны, ноги чудовища. Ширке закрыла глаза, сосредотачиваясь. Это походило на погружение. Глубже, глубже, еще глубже. Звуки затихают, превращаются в далекий гул, мир вокруг размывается, сквозь реальность, словно сквозь грязное окно, проступают сперва зыбкие, потом все четче и четче очертания другой, невидимой вселенной. Тонкие, будто жилки на руках у ребенка, струйки — где-то глубоко под землей текут реки. Воздух мерцает серебром, оно будто чешуя на прозрачном хрустальном змее, ветер свивается в кольца, колышется волнами, пенится сверкающими сугробами в ветвях деревьев. Пожар вокруг — яростное, багровое пламя, застящее горизонт, вгрызающееся в небо, оставляя в нем черные подпалины. Ширке скользила вдоль улицы, вдоль невидимых, полупрозрачных домов, текла сквозь призрак рушащегося города, касаясь ветра и воды. Слишком мягкое, слишком слабое, слишком далекое. Огонь манил, звал к себе, он был силен и был голоден. Ему хотелось расти, множиться, поглощать мир, вбирая его в себя и делая его собой. Чистейшая, кристальная, первозданная ярость, ярость без цели и без смысла, неостановимая и неудержимая. Влиться в нее, оседлать ее — и рухнуть вниз на нелепый, никчемный, мечущийся по улицам кусок плоти. Он больше не страшен и даже не смешон. Он — пища. То, что можно поглотить — и разгореться жарче, ярче, выше…

Усилием воли Ширке качнулась назад, обрывая связь. Нельзя трогать огонь. Нельзя. Она упала на колени, выдирая камни брусчатки, зарылась пальцами в землю. Вот оно. Тут. Есть. Темная, молчаливая, угрюмая сила, дремлющая под ногами, ждущая того, кто разбудит ее. Ширке потянулась вниз, глубже и глубже, сквозь корни и глину, сквозь сыпучий желтый песок, сливаясь с этой вечной, слепой неподвижностью. Качнула, сначала легонько, потом сильнее, сжала волю в кулак. И земля ответила. Охнула, содрогнувшись, вздыбилась волной, будто ворочался где-то в глубине разбуженный гигантский змей. Она отвечала на прикосновения Ширке, как любовница на ласки нареченного, стонала и корчилась, и дрожали, будто в ознобе, дома, роняя красные листья черепицы.

Ширке открыла глаза. Гатс вертелся между колоссальных ног монстра, рубя их мечом, стараясь попасть по связкам — и не попасться в пасть, а чудовище неуклюже топталось на месте, мотало головой, яростно взревывая с каждой неудачей. Ширке плеснула ладонями в земле, будто в тазу с водой, пошевелила пальцами, настраиваясь, — и сжала кулаки. Брусчатка расступилась зыбучими песками, ноги твари ушли в нее, утонули в рыхлом, влажном грунте, оплетенные корнями, будто мухи — паутиной. А потом земля сжалась. Монстр рванулся, захлебываясь визгом, потерял равновесие и полетел мордой вперед, в кровь разбивая о камни мягкий подбородок. Раздался оглушительный хруст — это ломались чудовищно вывернутые кости ног, и тварь орала, колотила хвостом, круша то, что осталось от стоящих вокруг домов. Гатс налетел на нее, словно черный ураган, круша мечом багровую податливую плоть. Кровь брызгала на брусчатку, липкими алыми каплями висела в воздухе, будто шел дождь. Она была теплой и соленой, Ширке облизывала губы, чувствуя на языке горечь и медь, рубашка намокла и прилипла к телу. Ширке не видела, не слышала, не думала. Она тянула чудовище вниз, вгрызаясь в него корнями, стискивая судорожно подергивающиеся конечности тяжелыми черными кулаками земли. Тварь орала и дергалась, она была верткая и живучая, она не хотела вниз, нет, она хотела жить, хотела есть, хотела вырваться, и держать ее было трудно, будто сжимаешь извивающуюся скользкую рыбу. Земля соскальзывала с нее, корни рвались, и Ширке, кусая в напряжении губы, стискивала кулаки все сильнее. Но вот улица вздрогнула — и монстр, торжествующе взревев, вырвался из ловушки. Визжа то ли от ярости, то ли от боли, он полз по улице, безошибочно определив источник всех своих бед, полз к стоящей на коленях крохотной, невыносимо сияющей фигурке.

Ширке, медленная и спокойная, видела это, знала, ощущала — каждым камнем, каждым корнем, каждой травинкой, пробившейся сквозь брусчатку. Огромное, живое яростное двигалось по ней — и это было правильно, это было нормально. По ней ходят все — муравьи, птицы, воины. Кровь льется, и она поглощает ее, впитывает, чтобы прорасти цветами и густым подлеском, пробиться к солнцу веселой листвой. Тело умрет — но это не имеет значения. Все умирает. Все ложится в землю, становится землей — и живет вечно. Она — земля, она примет эту смерть и примет все другие, и даст жизнь, и даст пищу, а за ней — опять смерть, и так будет вечно, колесо будет вращаться и вращаться, и ничто не имеет значения, кроме этого вращения.

— Ширке! Ширке, чтоб тебя! В сторону! Ширке!

Крик скользил мимо, он тоже не имел значения, были только тишина и влажный, покойный холод. Когда этот стылый, сонный покой разбила ярость, Ширке закричала от боли. Она свалилась на брусчатку, сжимаясь в комок, вопя и стискивая руками раскалывающиеся виски. Чужая ненависть била в нее тараном, рвала ее изнутри, смерчем кружила над улицей, черная и жуткая. Гатса не было. Остался железный, безумный зверь, вгрызающийся во врага. Два монстра сцепились, и какой из них страшнее, Ширке не знала.

Размазывая по лицу слезы и текущую из разбитого носа кровь, Ширке поднялась на колени, потом, цепляясь за стены, на ноги. Сил не было, не было ничего, только отчаяние. Звери, сплетясь в клубок, катались по улице, рыча и воя, ненависть висела в воздухе, густая, как кисель, она выжигала глаза и не давала дышать. Ширке ничего не видела от слез, но она чувствовала, не могла перестать чувствовать, даже с закрытым глазами и заткнутыми ушами. Тыкалась в этот пульсирующий, багряный, обжигающий клубок злобы, стараясь найти хоть что-то, хоть след Гатса — но не было ничего. Тогда Ширке просто отделила живое от неживого, плоть от железа и, зачерпнув огонь, пролила его на живое и на плоть. Она уже не боялась пламени, того, что оно поглотит ее — потому что нечего тут было поглощать. Ширке иссякла, сдулась, как проколотый рыбий пузырь, и пламя поняло это, почувствовало, качнулось в сторону от пустоты и холода. Оно просто взяло то, что ему дали, и гигантский монстр вспыхнул ослепительным костром, метнулся в сторону, влетел в стену и свалился, чудовищный, огромный, невозможный. Огонь плясал на его туше, рыжие искры взлетали вверх, весело кружились в черной жирной копоти. Туша какое-то время еще подергивалась, потом затихла, только воняло паленым мясом и гарью. Такой запах бывает на кухне, когда хозяйка поставит на печь сковороду со шкварками да и забудет о ней. Тогда жир начинает гореть, становится горьким и черным, и воняет так же горько и черно. Кто забыл сковороду? Ах да, это же я. Я не погасила огонь. Это ничего. Огонь хороший, он уйдет сам, все съест и уйдет. Здесь много плоти, огонь ее любит, он доволен, ему хорошо…

Ширке сползла по стене, беззвучно шевеля губами, в ее широко распахнутых глазах отражалось пляшущее пламя. Когда через завесу огня шагнула черная высокая фигура, скрежеща металлом о брусчатку, Ширке не испугалась. Она уже видела это. Она знала, что делать. Широко, безумно улыбнувшись, Ширке поднялась и пошла навстречу, раскинув руки, словно для объятий. Да и что тут такого? Это же просто Гатс. Там, внутри, под этой жесткой металлической скорлупой — Гатс, разве же она не хочет обнять Гатса? Зверь остановился, глядя на нее, отсветы огня вспыхивали в черной, гладкой, будто гематит, броне. Не давая себе время на раздумья, Ширке сделала последний шаг и обхватила стальную шею, прижимаясь лбом к забралу. Нет, не к забралу. Ко лбу. И был удар. И была тьма. И была ярость.

Она уже забыла, как это больно — чувствовать Гатса. Дремучее, слепое бешенство захлестывало, сбивало с ног, вонзалось в кожу сотнями игл. Зверь не хотел ее, не принимал, одинокий в своем безумии, и нужно было идти вперед, пробиваться, словно сквозь ураганный ветер, смаргивая слезы с глаз. И там, в конце пути, на излете, ударом, вышибающим дух — Гатс. Его ярость, его отчаяние, его безумие. Его, не зверя. И это было самое страшное. Шагнуть вперед, коснуться, прислониться, принимая, пропуская черный вихрь в себя. И любить. Вот это клокочущее, черное, остервенелое, различая в нем знакомые черты. В ярости — страх, в отчаянии — одиночество. В безумии — преданность. Она уже делала так, и тогда это казалось простым, детям все дается легче. Сейчас… сейчас было страшно. Мутные, кипящие воды лились сквозь нее, и не было золота в этом ручье, редкие крупинки тускло блестели в лотке. Гатс исчезал, все эти годы медленно таял, доспех размывал его, подтачивал, как океан прибрежные скалы, ломая, прогибая под себя. Ширке хватала те крупицы, что остались, сжимала их в горсти, словно умирающий от голода — крошки хлеба, и звала, звала, звала… Здесь было все. Смерти и предательства, годы одиночества и потерь, жизнь, ставшая боем, и бой, ставший жизнью. Разум Гатса бился птицей в клетке, но прутья сжимались, ломая и калеча, а вокруг полыхал огонь.

— Гатс!

Она вцепилась в него, наполняя собой, наполняя теплом, и светом, и любовью, и всем, что у нее было, что она могла дать. Зверь затих, ошеломленный, тьма отступила, и Ширке двинулась вперед, неся себя, словно свечу во мраке. Этого было мало — но большего у нее не было. И она отдавала. Щедро, полной горстью швыряла себя, будто пахарь зерна, чтобы они проросли хрупкими ростками жизни в этом царстве отчаяния. Сейчас она наконец-то ясно видела Гатса — такого, каким он был. Усталого, одинокого, загнанного, одуревшего от бесконечных крушений и провалов. Жизнь жрала его все эти годы, и вот не осталось ничего, только остов, кости, едва скрепленные сухожилиями. Отчаяние, выплавившееся в ярость. Ширке дала ему себя — бери.

Миг слияния, миг совершенной, конечной ясности накрыл их, захлестнул, повлек — и вышвырнул на разрушенную улицу, к дымящейся, воняющей гарью туше. Гатс стоял, чуть покачиваясь, лицо у него было ошеломленным и испуганным, и Ширке подхватила его, уперлась плечом в стальной нагрудник. Слова исчезли, они стали лишними, слившиеся воедино два существа и так знали друг о друге все. Ширке подняла глаза — пойдем? Гатс кивнул, и они, не оглядываясь, медленно похромали к дому, спотыкаясь и заваливаясь, будто два забулдыги после всенощной попойки.

***

Марко, как назло, куда-то подевался. То ли, заслышав грохот, сбежал, то ли завеялся к очередной веселой вдове. С ним такое случалось часто. Впрочем, огонь в печи еще теплился, и Ширке щедро сыпанула туда тонких веточек, а когда занялось, сунула пару поленьев. Налила в кастрюлю воды, с трудом, кряхтя, будто древняя старуха, взгромоздила на очаг. Можно было, конечно, обойтись и без этого, но сил уже не осталось, при одной мысли о магии Ширке начинало тошнить.

Гатс сидел в углу, привалившись спиной к стене и закрыв глаза. Он снял доспехи, теперь они лежали в углу грудой колючего черного металла. Там же лежал и отстегнутый протез. Обычно Гатс прежде всего убирал на место оружие и латы, но сейчас он словно избегал к ним прикасаться. Просто бросил на пол, пнул, зашвыривая подальше, с глаз долой, и уселся, расслабленно вытянув босые ноги. Жесткие волосы, слипшиеся от крови и пота, стояли дыбом, будто иглы ежа, на скуле наливался багровым синяк. Ширке подошла, встала рядом. Хотелось дотронуться, провести рукой по колючей щеке, вытереть копоть и грязь.

— Я грею воду. Нужно вымыться.

Гатс, не открывая глаз, кивнул, шевельнул губами.

— Что?
— Нужно. Ты похожа на попавшего под телегу бурундука.

Ширке нервно хихикнула и ткнула его в плечо, выбирав место, где нет ссадин.

— На себя посмотри. Тоже мне, крылатый ангел любви.

Темно-карий, с золотыми крапинками глаз вдруг распахнулся, глянул заинтересованно. Смутившись, Ширке отошла, поправила зачем-то кастрюлю, выровняв ее точно по краю плиты.

— Я сейчас принесу ванну.
— Давай я.
— Да сиди ты уже. А то, боюсь, мне придется и тебя тащить, когда в коридоре свалишься.

Конечно, принести ее она не смогла. Немилосердно грохоча и матерясь как сапожник, Ширке тащила ванну волоком, и в досках пола оставались длинные золотые царапины, будто та цеплялась, сопротивляясь насилию. На шум вышел Гатс, покачал головой и молча отобрал упрямую посудину, взвалил на плечи, как черепаха панцирь.

— Принесет она… Пойдем уже, что ли.

Виновато улыбаясь, Ширке пошла за ним, глядя на свое отражение в надраенном до блеска медном днище. Тощая, извазюканная в грязи девица с дурацкими зелеными волосами и широким ртом. Рубашка разорвана, сползла обгорелыми лохмотьями, вот только нет в этом ничего привлекательного. Просто дыра, а в ней — голое, украшенное кровоподтеком плечо, угловатое, как у мальчишки.

В кухне Гатс оглянулся, выбирая место, и торжественно водрузил ванну по центру.

— Так нормально?
— Да. Я сейчас.

Ширке притащила пару ведер воды, вылила их, волны плеснули в железные стенки, разлетаясь ледяными каплями. Туда же отправилась и кастрюля кипятка. Ширке попробовала воду рукой.

— Вот, теперь хорошо. Ты первый?
— Нет уж, не такой я невоспитанный скот, как ты думаешь. Я за дверью подожду.

Гатс вышел и Ширке, торопливо раздевшись, села в горячую воду. Она терла себя мочалкой, смывая копоть и грязь, мылила волосы, выскребая из них засохшую намертво кровь. Тело казалось чужим и тяжелым, мыть его было утомительно и неприятно, но необходимо. Ширке торопилась, тонкие стенки ванны быстро отдавали тепло, и вода стремительно остывала.

— Я все, заходи!

Осторожно заглянувший в щелку приоткрытой двери Гатс обнаружил ее замотанной в белую простыню. Тонкая ткань облепила тело, сквозь влажные пятна смутно просвечивали ореолы сосков и темный треугольник внизу живота. Гатс заколебался.

— Да заходи ты! Я же даже не голая, а тебе не пятнадцать лет.

С изумлением Ширке увидела, как на небритых щеках Гатса проступает кирпичный румянец. Он торопливо вошел в комнату, отвернувшись, начал расшнуровывать ворот рубашки.

— Я за дверью ждал.
— А я не стану. Не волнуйся, я уже видела тебя голышом. Когда обрабатывала ожоги. Помнишь, на корабле у Родерика.
— И что? Это дает тебе право бесплатно посещать каждое представление? Выйди.
— И не подумаю. Ты и так едва на ногах держишься. Поскользнешься в ванне, свалишься — и что тогда? Так что давай, не выпендривайся, полезай в воду. А я тебе помогу, если что. Много ты сейчас одной рукой намоешь.
— Ну если тебе так уж хочется… — пожав плечами, Гатс снял подштанники и, стыдливо прикрывая срам ладонью, шагнул в ванну. Осторожно, стараясь не потерять равновесие, сел, плеснул себе в лицо, смывая пот и грязь, и замер, капли падали с носа, с подбородка, расходились кругами по воде. Он не двигался, не говорил, просто сидел, опустив голову и прикрыв глаза. Ширке смотрела на широкие, сейчас ссутулившиеся плечи, на иссеченную рубцами спину. Гатс казался монолитом, гранитной горгульей, почему-то облюбовавшей не стену собора, а ванну в жарко натопленной кухне. Вот только было в этой неподвижности не равнодушное спокойствие камня, а усталая, больная обреченность. Сглотнув горько-соленый ком, вдруг забивший горло, Ширке взяла мочалку и встала на колени.

— Давай я помогу.

Гатс шевельнулся, и она, решив считать это согласием, зачерпнула мыло, вспенила его на жесткой губке.

— Я осторожно.

Ширке терла смуглую, в белых полосах шрамов спину, перевитые буграми мышц плечи, широкую шею. Аккуратно, чтобы не задеть ни одну из ран, ни один из порезов. Проводила ладонями, гладила горячую кожу бережно, будто купала ребенка. Гатс все так же молчал, Ширке слышала лишь его дыхание — шумное, тревожное. Она могла бы подумать, что это возбуждение, вот только это было не так. Не вожделение. Страх.

— Гатс…
— Я не вернулся.
— Гатс…
— Нет, слушай меня. Я не вернулся. Захлопнул забрало, взял в руки меч — и все. Дальше ничего не помню. Хотя нет, одно помню. Мне там нравилось. Мне было хорошо. Я спятил, да? С катушек съехал окончательно? Коркус всегда говорил, что я псих. Выходит, сукин сын был прав.
— Неправда. Ты сам знаешь, это доспех. Флора предупреждала. Если тебе мало ее слов, то вот еще и мои. Не такой уж я и великий маг, но что-то все же понимаю. Это чертов доспех, Гатс. Это все он, не ты.
— Правда? Значит, если ты его наденешь, будет то же самое? Взбесишься и начнешь рубить, не разбирая?
— Но…
— Точно! Вот об этом я и говорю. Это все я. То, что у меня в голове. Я — чертов припадочный, который, как бешеный пес, кидается на все, что видит. Когда-нибудь я просто окончательно рехнусь — и меня закидает копьями стража. Вот только сначала я тьму народу порешу. Я же живучий, Ширке. Очень живучий. За каким-то хреном бережет меня бог, не дает сдохнуть. Наверное, любит таких. Я вообще думаю, он кровь любит. Это мы его служители, а не попы.
— Прекрати.
— И опять согласен. Надо прекратить. Боюсь я. Очень боюсь. Когда-нибудь вот так закрою глаза, а потом гляну — и увижу трупы. Тебя, Фарнезы, Серпико. Он же уже тогда думал об этом, знаешь? Меня предупреждал. Тогда я не поверил. Сейчас — верю. Надо было еще тогда дать ему проткнуть меня шпагой. Все стало бы проще. А теперь что? Повеситься в овине? На меч грудью броситься, как герой сопливой баллады? Что мне делать, Ширке? Что? Я не знаю.

Гатс говорил медленно и спокойно, но она чувствовала, как дрожат сведенные судорогой плечи, как срывается дыхание. Обняла, притягивая к себе, вжимаясь лбом в спину где-то между лопаток. Пена текла, пачкая волосы, от нее щипало глаза и хотелось чихать, но Ширке только жмурилась, кусая губы, и стискивала пальцы.

— Неправда. Знаешь. Мы уже делали это.
— Ты не можешь каждый раз…
— Могу. Я выросла. Я стала сильнее. К тому же, есть много способов. Я тебе покажу.

Ширке шагнула в ванную, опустилась на колени напротив Гатса. Было тесно, но так даже лучше. Легче. Она наклонилась, коснулась губами лба, шрама на переносице, жесткого, превратившегося в рубец, века над пустой глазницей.

— Что ты делаешь? — Гатс глядел на нее в упор, не отворачиваясь, но и не отвечая.
— А ты не видишь? — еще один поцелуй, в висок, туда, где бледной розой цветет пятно ожога.
— Рехнулась. Ширке, ты спятила. Я старше на…

Поцелуй. В скулу, на которой налился багровым кроводподтек.

— Какая разница. Мы были друг у друга в голове. Знаешь, по сравнению с этим все остальное — такие мелочи.

А вот теперь — в губы. Так, как представлялось много лет назад. На мгновение Ширке ощутила панику. Ей представилось, как Гатс отворачивается, прячет лицо, и пришел запоздалый стыд. Но Гатс не шевельнулся, и Ширке коснулась его рта, сперва робко, осторожно, потом смелее. Его губы были жесткими, и обветренными, и солеными. А еще они были податливыми и нежными, рука Гатса вдруг оказалась у нее на затылке, на шее, на спине. Ширке двинулась вперед, скользнула ему на колени, прижимаясь грудью к мокрой коже. Они целовались в ванне, пока вода не остыла, а потом Ширке потянула Гатса к столу, дрожащими руками развязывая на себе промокшую простыню.

— Сумасшедшая. Мне не шестнадцать.
— Что?

Он взял ее ладонь, потянул вниз, и Ширке скользнула пальцами в жестких волосках, коснулась полувозбужденной плоти.

— Знаешь, я немного устал сегодня. Извини, — и поежился, когда Ширке щекотно фыркнула ему в шею.
— Эй, я целительница или кто? Уж на это меня точно хватит.

Она сжала член, закрыла глаза, сосредотачиваясь. Просто кровяное давление, никакой тебе романтики. Магия кольнула кончики пальцев, разлилась, теплая, живая. Гатс застонал, двигаясь навстречу, толкаясь бедрами в ладонь.

— Ох ты ж…
— Вот так. Еще есть причины для сомнений?

Гатс рыкнул, укусил ее в шею и, подхватив одной рукой, легко, как много лет назад, пнул закрытую дверь.

— Есть. Нам нужна эта чертова кровать.
— Вторая дверь направо.

Ширке держалась за его шею, пока Гатс нес ее по коридору, а когда дошли, разжала руки, рухнула в мягкие перины, как в воду.

— Теперь все?
— Теперь да, — она потянула его на себя, заставляя опуститься рядом. — Иди сюда.

Гатс попробовал перевернуть ее на спину, но рука была всего одна, и Ширке вывернулась, забралась сверху, оседлав его бедра, лизнула в шею. Она ласкала его долго и вдумчиво, от шеи, ключиц вниз, к груди, потом еще и еще ниже. Гатс стонал и вздрагивал, комкая в кулаке покрывало, смотрел пьяными дурными глазами.

— Иди ко мне.
— Что? Не слышу, — Ширке нависла над ним, мокрые волосы упали вниз, и Гатс смешно сморщил нос, прищурился, сдувая щекотные прядки.
— Иди. Ко мне.
— Куда? — не сумев отказать себе в маленьком удовольствии, наивно распахнула глаза Ширке.
— Да что же ты за человек-то такой? — Гатс сгреб ее за талию, прижимая к себе, скользя возбужденным членом по животу.
— А что ты хотел? Я же ведьма. Бу! — выдохнула ему в ухо Ширке, куснула за мочку и, приподняв бедра, опустилась, принимая Гатса в себя, как меч в ножны. Они двигались медленно, осторожно, в едином мерном ритме, словно билось огромное сердце, все ускоряясь. Рука Гатса бродила по ее телу, гладила спину, стискивала грудь и ягодицы, он потянулся вверх, сжал губами темный крупный сосок. Ширке вскрикивала, когда его зубы стискивались, оставляя на коже ровные белые следы, а потом язык зализывал отметины быстрыми щекотными касаниями, и от этого в теле загорался теплый, жадный огонь, заставляя двигать бедрами верх-вниз все быстрее и яростнее. Ширке вцепилась в плечи Гатса, он дернул ее вниз, грудь к груди, кожа к коже, впился в губы, целуя, проникая, толкаясь языком в горячий влажный рот. Это было как океан, когда волны бьются в берег, корабль раскачивается, и мир раскачивается, а ветер все сильнее, и вал идет за валом все выше и выше. Вода перехлестнула борт, и Ширке, выгнувшись, вскрикнула, ногтями впиваясь в Гатсовы плечи, его рука до боли стиснула ее ягодицу. Застонав, Ширке стекла на матрас, мягкая и податливая, будто капля талого воска.

— Ох.
— Ага.

Она приподнялась, уперлась подбородком Гатсу в грудь.

— У тебя кровь на подбородке.
— Да. Ты мне губу прикусила.
— Прости.
— Ерунда. Хрен с ним.
— Кстати. Тебе нужна перевязка.

Гатс осторожно потрогал губу.

— Да вроде нормально все. На месте.
— Я не о том. Про апостола забыл?
— А, это… — Гатс потянулся, обнял Ширке, прижимая к себе.
— Тут тоже все нормально.
— Это пока заклинание действует. А через полчаса ты осознаешь разницу. Пусти, я бинты принесу.

Ширке отпихнула недовольно пыхтящего Гатса в сторону и слезла с кровати. Не одеваясь, выскользнула в коридор, добежала до кабинета, торопливо сгребла в расстеленную шаль склянки и перевязки. Когда она вернулась, Гатс уже похрапывал.

— Это еще что? А ну вставай.
— У, ведьма, — он попытался натянуть на голову одеяло, но Ширке пресекла попытку скрыться. — Вылезай, лечить буду. Тоскливо вздохнув, Гатс сел.
— Вот. Делай, что хочешь, изверг.

Ширке промыла и перебинтовала порезы, примотала к особо цветистым синякам противоотечные примочки. В комнате сразу запахло травами и горьким лекарством. Гатс морщился и послушно поворачивался, подставляя живот, плечи, спину. Под лопаткой Ширке обнаружила невесть откуда взявшийся ожог и, обезболив его заклинанием, сосредоточившись, нарастила поверху тонкую молодую кожицу.

— Осторожнее со спиной пока, не обдери опять рану.

Ширке шлепнула сверху пропитанную отваром трав тряпку и примотала бинтом.

— Ну, вроде бы все.
— Нет.
— Что я пропустила? — Ширке близоруко прищурилась, оглядывая сидящего на кровати Гатса.
— Свое плечо. Дай я перевяжу, ты одной рукой не справишься.
— А ты, значит, справишься, — протянула ему бинт Ширке.
— Во-первых, я привычный. А во-вторых, одна твоя и одна моя — это уже две будет.

***

Мечта легла в руку, как спелое сентябрьское яблоко. Просыпаясь утром, еще в полудреме, Ширке протягивала руку, дотрагивалась до теплого, живого, сонно сопящего рядом Гатса. Жесткие мышцы, бугры шрамов под пальцами, щетина на подбородке. Каждый раз она этим прикосновением узнавала его — и каждый раз поражалась тому, что он настоящий. Лежит в постели, сбив одеяло ногами в ком, похрапывает, культя на подушке — там, во сне, у Гатса есть рука, и он положил ее под голову. Тогда, много лет назад, Гатс был для Ширке героем баллад, обреченным легендарным героем, сложившим свою жизнь к ногам дамы сердца, пусть и безнадежно спятившей. Но в этом было даже что-то трогательное. Да, о таком могли петь трубадуры, и этим могла восхищаться девочка тринадцати лет. Сейчас Ширке больше нравился этот Гатс, спящий рядом и пачкающий слюной подушку.

Поначалу Ширке пугали перемены. Гатс у плиты, помешивающий похлебку, осторожно дующий в ложку, вытягивая губы трубочкой. Гатс, валяющийся в кровати, закинув ноги на спинку, и читающий книгу. Гатс, растянувшийся голышом на берегу реки, с листом лопуха на физиономии, чтобы не сгорела. Все время Ширке казалось, что он играет в какую-то игру, воображает себя обычным человеком так же, как воображает себя непобедимым воином мальчишка с ивовым прутиком в руке. Но игра вскоре надоест, палка полетит на землю, а потом мать позовет домой… И Ширке опять увидит высокую фигуру в черном, хлопающем на ветру плаще, уходящую за горизонт. Но время шло — и ничего не происходило. Гатс все так же засыпал рядом, положив руку Ширке на талию, прижимал к себе, словно наседка птенца крылом.

Когда осень полыхнула золотом в кронах деревьев, а дни стали холодными и прозрачными, как вода в горном ручье, Ширке поверила, что Гатс действительно останется. Может, не на годы, но хотя бы на зиму, хотя бы до весны. Будет охота, будут долгие, дремотные вечера, будут поцелуи в теплой кровати и разговоры в темноте. А если потом он уйдет — что ж, она отправится за ним. Не впервой им вдвоем месить грязь мидландских дорог и спать в дешевых трактирах. Давным-давно он хотел так бродить с Каской в поисках тех, кому нужен меч и солдат при нем. Ширке очень сомневалась, что Каска хотела того же. Вот только это был Гатс, с ним по-другому нельзя. И, как когда-то Каска, она тоже принимала правила игры.

Вечерами, когда ветер стучал в окна, в печи пылал огонь, а в котелке грелось вино с медом, Ширке верила — останется. Навсегда. Будет так же сидеть на низеньком стуле, глядя, как языки пламени лижут березовые поленья, а Ширке станет вязать носки или, может, шарфы, а годы выбелят волосы и сделают лица морщинистыми и темными, как печеные яблоки. Ширке видела того, будущего Гатса — кряжистый, прямой, как древко копья, старик с жесткими ладонями и белыми, будто молоко, волосами. Наверное, у него будут болеть суставы, ныть на погоду раны и сросшиеся кое-как кости, а она станет заваривать ему кору ивы в старом котелке и читать вечерами книги вслух. А ночами ему будут сниться битвы и кошмары. Хотя… это же Гатс. Бояться нужно кошмарам.

***

Мечты никого не накормят — это Ширке выучила давно. Поэтому, если ты хочешь видеть рядом с собой мужчину даже спустя много лет — сделай все, чтобы он остался. И чтобы дожил. Во-первых, Ширке нашла модистку, шьющую лифы так, что даже самая скромная грудь в них казалась раза в полтора больше, чем на самом деле. Во-вторых, купила себе передник и начала вспоминать, как тушить мясо и печь хлеб. И в-третьих, отобрала у Гатса его проклятые доспехи. Она могла бы пережить спятившего и превратившегося в чудовище Гатса. Но проклятые железяки не просто сводили с ума, они убивали. Каждый раз, когда Гатс опускал забрало, он делал еще один шаг к краю, и много их было уже, таких шагов. Любой мог оказаться последним. Ширке хорошо помнила рассказы Флоры об одном молодом и влюбленном рыцаре в черных латах. И знала, что этот сгинувший давным-давно юноша не имеет ничего общего с закованным в вороненую броню скелетом, ухмыляющимся ровным, будто могильные ограды, частоколом зубов. Да, это существо помнило, кем оно было. Но так же помнит гроб, как шелестело листвой дерево, из которого потом выстругали доски. Ширке не хотела однажды увидеть, как то же самое происходит с Гатсом. Ей нужен был он, а не затянутый в броню живой труп, живущий лишь последней, яростной, сжигающей изнутри мечтой.

Ширке долго обдумывала, как начать этот разговор. Спорила сама с собой, говоря и за Ширке, и за Гатса, подбирала аргументы и контраргументы, сердилась и нервничала. Решившись наконец, она подошла к Гатсу. Он сидел у печи и грыз орехи, швыряя скорлупу в огонь. Ширке откашлялась, словно собиралась рассказать Флоре урок, и попросила убрать доспехи. Не совсем отказаться от них, нет. Просто спрятать и не доставать без крайней необходимости. К примеру, если на город нападет гигантский огнедышащий дракон, или огромный апостол, или тысячный отряд голодных троллей… Она еще говорила, когда Гатс просто встал, взял доспехи и отнес их в чулан, сложив в углу аккуратной кучкой и накрыв тряпкой от пыли. Ширке растерянно замолчала. А Гатс вернулся на то же место, поймал Ширке за талию, усадил себе на колени и сунул ей в рот орех.

Больше они об этом никогда не говорили.

Взамен Гатс купил себе другие. Выбрал полный рейтарский доспех из хорошего металла, даже с черненым узором на кирасе. Траурная вязь листьев и рун покрывала нагрудник, расползалась от центра к краям, будто колония муравьев. Ширке поначалу вскинулась, отобрала железо, склонилась над странными символами, близоруко прищурившись. Но тревога была ложной. Загадочные руны на поверку оказались просто красивыми загогулинами, имеющими столько же смысла, сколько изображения сердечек и бабочек. Магией здесь и не пахло. Вздохнув с облегчением, Ширке вернула доспехи Гатсу.

Надо заметить, первое же испытание боем покупка выдержала с честью. Гатс получил удар копытом в живот и когтистой лапой по голове. И кираса, и шлем даже не погнулись, хотя царапины и подпортили праздничный вид обновки.

Эти же доспехи Гатс надел и в день, когда они собирались охотиться на мантикору. Заказ несложный, вот только идти нужно было далеко, через весь город к реке. Туда, к водопою, и повадилась прилетать чертова кошка. Сначала она таскала овец и коз, потом заинтересовалась дичью покрупнее. Начали пропадать рыбаки и бабы, стирающее белье на мостках. Как обычно, Ширке позвали не сразу. Сначала сами что-то мудрили, ставили силки и раскладывали отраву. Но ловушки мантикора просто выворотила, а от яда заполучила жестокий понос, после чего ее нрав окончательно испортился. Осознав глубину человеческой подлости, гигантская кошка преисполнилась чувства мести. Итогом были две раздолбанные в щепки рыбачьи лодки, сломанный паром и изодранные рыболовные сети, вывешенные на просушку. Не ограничившись достигнутым успехом, мантикора еще и демонстративно нагадила на крыльце местной церквушки. Все же кошка оставалась кошкой, вне зависимости от размеров.

Узнавший о произошедшем Гатс веселился, предлагал прикормить зверюгу рыбкой — в доме не помешает еще одна киска. Ширке, прекрасно помнившая, с каким жестоким упоением коты убивают пойманную добычу, вовсе не считала ситуацию такой уж забавной.

***

В деревне пахло дымом, тухлой рыбой и тиной. Рыбаки, молчаливые, с красными обветренными лицами, встретили Ширке ропотом. Им не нравилась цена, не нравилась магия и, наконец, не нравилась сама Ширке. Могли бы и солдат прислать, а не какую-то пигалицу в мужских штанах. Некоторые даже попытались высказать ей претензии, посыпая объяснения матом щедро, как солью рыбу. Двое рыбаков нависли над Ширке, дыша чесноком и пивом, но Гатс взял их за воротники, поднял в воздух и легонько встряхнул, столкнув головами. Оказавшись вновь на земле, мужики затихли и быстро-быстро просочились сквозь толпу в последние ряды.

— Будем еще дискутировать или покажете, куда идти? — поинтересовалась у примолкших рыбаков Ширке. Вперед вышел немолодой мужчина в куртке из жесткой парусиновой ткани.

— Идем, — махнул он рукой, и Ширке с Гатсом двинулись следом, оставив позади недовольно ворчащую толпу. Рыбак провел их по берегу до самых скал и ткнул пальцем куда-то вверх. — Видите пещеру?

Ширке покачала головой, Гатс прищурился.

— Вон то черное?
— Нет. Черное — это порода выходит, тут все скалы в пятнах. Вон там, где кусты. Видите, деревце набок растет?

Теперь увидела и Ширке. Вход темнел, надежно прикрытый густыми колючими зарослями акации. А дикая груша, каким-то чудом цепляющаяся корнями за скалы, окончательно убеждала случайного прохожего, что никакой пещеры там нет, есть только тени и разъеденные влажным холодным ветром трещины, расчертившие камень.

— Дальше сами идите. Я туда ни ногой.
— Да мы и не просим, — пожала плечами Ширке. — Когда матникора обычно охотиться вылетает? К ночи?
— Да часа через два уже будет тут как тут. Тьфу, пакость, — рыбак харкнул на землю и растер плевок сапогом. — Создал же Господь мерзость нам на погибель. Вы этих олухов не слушайте, госпожа ведьма. Прикончите тварь — и деньги заплатим, и рыбки дадим. У нас копченые угри есть — вы таких и не пробовали. Для себя делали, не на продажу.
— Спасибо. Угри — это отлично. Купим пива и отпразднуем удачную охоту. Из пещеры один выход?
— Вроде да. Про другой мы никогда не слыхали.

Рыбак развернулся и, не оглядываясь, направился к деревне, впечатывая тяжелые сапоги во влажную землю. Сейчас Ширке обратила внимание, что других следов здесь нет, только ее, Гатса и мрачного проводника. Никто не ходил сюда, и уже давно. Даже мантикора — она летала.

— Гляди, тут совсем никого не бывает. Только мы вдвоем, — потянула она за руку Гатса.
— Ага. И что? — он был уже сосредоточен на цели и отвечал, не поворачиваясь, глядя вперед, на скалы.
— Ничего. Странно. Я уже давно не была в местах, где совсем никого нет. Кажется, я становлюсь заправским горожанином.

Гатс неопределенно хмыкнул и потуже затянул ремни на перчатках.

— Очень мило. Мы идем или еще поболтаем?

Пещера оказалась дальше, чем казалось вначале. Это был узкий, будто прорубленный в камне лаз, из которого воняло тухлым мясом и резким звериным духом. Ширке поморщилась, отступая.

— Может, попробовать завалить?

Гатс подошел к пещере, заглянул в темноту, постоял, прислушиваясь.

— А ты уверена, что тут только один выход?
— В этом даже местные не уверены.
— Тогда какой смысл? Только силы зря потратишь.
— Зато если получится, драться не придется. Зверюга сама с голоду сдохнет.
— А если не получится, то мы завалим ей нору, разозлим, возьмем с рыбаков деньги и уйдем. А эта дрянь сегодня же ночью выберется наружу. Угадай, куда она направится?
— Можем подождать. — Драться Ширке сегодня категорически не хотелось.
— Ты начальник. Можем и подождать. — Гатс упер меч в землю, оперся на него, как на посох. — Но я лично хотел бы спать в кровати, а не кормить тут комаров. Может, конечно, у тебя другое мнение.
— И что ты предлагаешь?
— Да поджарь ты ее. И пошли домой.
— А если пещера глубокая?
— Тогда эта дрянь наружу выскочит. Нам же ее и так, и так выманивать.

Ширке задумалась. Гатс, конечно, никогда не был гениальным стратегом, но смысл в его словах был.

— Годится. Ну-ка, отойди.

Ширке закрыла глаза, сосредотачиваясь. Тонкий язычок огня во тьме, дрожащий, колеблющийся… Он пульсирует, разгораясь, раскачивается, тянется вверх. Пламя светлеет: от алого к рыжему, потом золотому, бьется пойманным мотыльком, его крылья распахиваются, широкие, ослепительные… Ширке вскинула руки. Огонь хлестнул камень, в лицо ударило жаром, как из кузнечного горна. Мантикора в пещере взревела тоскливо и отчаянно.

— Есть! Готово! — Гатс развернулся к Ширке, улыбаясь, алые отсветы плясали у него на наплечниках и кирасе.
— Погоди… Гатс!

Визжащая мантикора рухнула на него сверху, скребя когтями по доспехам, хлеща израненными крыльями воздух. Меч загрохотал по камням, отлетая в сторону, и Гатс покатился по земле, пытаясь оторвать от себя гигантскую кошку. Ширке застыла столбом, между пальцев у нее плясали искры, она могла бы сжечь мантикору, могла бы спалить деревню и раскалить добела скалы — но хищник вцепился в Гатса, как приклеенный, и Ширке была бессильна. Клубок на мгновение распался, оглушенная кошка отлетела в сторону, и Ширке тут же махнула рукой, обрушивая на животное огненный бич. Камень полыхнул алым, занялись кусты и редкая, чахлая трава. Мантикора взвыла, вскидываясь на дыбы, ударила языки пламени когтями и исчезла в раскаленном аду. Ширке, прикрывая лицо от пышущего жара, бросилась к лежащему на земле телу.

— Гатс! Гатс!

Она упала на колени, не почувствовав боли, уперлась, перевернула его, пачкая руки в крови. Гатс тяжело упал на спину, железная рука звякнула о камни. Ширке ножом рванула ремни кирасы, задыхаясь и матерясь, отшвырнула в сторону загрохотавший металл.

— Гатс! Где рана? Ты же весь в крови, скажи, где рана, Гатс!

Она теребила его, щупала, вела липкими ладонями по телу, пытаясь найти, где его достали когти мантикоры. Гатс не отвечал, его голова бессильно болталась, широко распахнутый глаз смотрел, не мигая, в наливающееся вечерней синью небо.

— Гатс!

Ширке перерезала ремешок под подбородком, сдернула шлем с головы.

— Гатс! Гатс…

Это была не его кровь. Мантикоры. Чем-то он ее все же достал напоследок. Рана Гатса была бескровной. Маленькой совсем, смешной. Будто ткнули сапожным шилом. Крохотная дырочка во лбу, прямо над левым глазом. У мантикор есть шип на хвосте. Декоративный. Они им не дерутся, только зубами и когтями. А зачем им шип, непонятно. Для красоты. Или вот так вот. Для этого. Для маленьких дырочек. Чтобы их делать. Ширке водила пальцами по лбу, бормоча заклинания, и дырочка уменьшалась, затягивалась, срасталась пробитая кость. Ну что ж ты так. Как же. Ты ведь был в шлеме. Как же это. Декоративный шип, для красоты. Не может быть. Такая крохотная ранка. Ты же такой большой. Не из-за какой-то ерунды. Гатс.

Ширке стояла на коленях, обхватив его голову руками, и раскачивалась, воя на одной тихой, пронзительной ноте. Жизнь кончилась. Вытекла тонкой струйкой крови в проколотую шилом дырочку, просыпалась песком, и было пусто, совсем пусто, Гатс исчез, осталось только тело, и она не могла понять, как это — когда Гатс вот он, перед ней, большой, сильный, теплый, но при этом его нет. От этого непонимания становилось больно, разрасталась пустота внутри, которая втягивала в себя Ширке, выворачивала ее наизнанку, душой наружу. Она тянулась, как тогда, как раньше, искала его и искала в черной гулкой пустоте, но его не было, ничего не было, только дырочка над глазом и струйка крови. Теперь дырочка исчезла, она зажила, Ширке все исправила, но Гатса все равно нет, нигде, и не будет, есть только пустота.

Ширке не знала, сколько она так просидела, баюкая холодеющее тело. Над скалами поднялась луна, круглая, желтая, как кошачий глаз. Луна смотрела на Ширке ласково и понимающе, от этого было легче, и Ширке вытерла слезы, глубоко вздохнула, захлебываясь воздухом. Полная луна смотрела на нее — и это был ответ. Ширке ведь маг, она целитель. В полнолуние можно вылечить многое, если постараться. Не до конца, остаются последствия, но это не страшно. Люди падают и ломают спины. Заражаются оспой и остаются рябыми. Болеют подагрой, и от этого распухают суставы и невозможно ходить. Это просто последствия. Это не страшно. Страшно — смерть. Все бывает у людей. Простуда и ветрянка, ушибы и вывихи. А еще у людей бывают маленькие дырочки во лбу. Крохотные. Глупые дырочки. Все можно вылечить. Если ты знаешь, как, если в небе полная луна, можно вылечить все.

Ширке вскинула лицо к небу и улыбнулась луне широкой, счастливой улыбкой.

***

Гатс был тяжелый. Она тащила его по берегу, ухватив под мышки, и ноги волочились по земле, оставляя две глубокие борозды. Иногда Ширке останавливалась передохнуть, гладила Гатса по волосам и просила потерпеть. Подождать чуть-чуть. Сейчас все пройдет. Все будет хорошо. Сейчас. А потом опять тащила, и луна помогала ей, прокладывала серебряную дорожку, если идти по ней, то становится легче, и лицо у Гатса делается ласковое и спокойное.

В деревне все спали. Ширке оставила Гатса под деревом, там росли цветы и трава, там было мягко. Она постучала в дверь, открыл заспанный мужчина, посветил во тьму куцым огарком свечи. Он говорил какую-то ерунду, тянул Ширке в дом, но она отказывалась, ей не нужно было в дом, ей была нужна телега и лошадь, но мужчина все не понимал, не соглашался, и Ширке тыкала ему в руки монеты, а потом сорвала с пояса кошель и швырнула под ноги. Если бы он отказался снова, она бы его убила. Но мужчина согласился. Он вышел во двор и направился в конюшню. Пока он запрягал, Ширке сидела с Гатсом, держа его за руку, напевая колыбельную. Чтобы ночью не было страшно, надо петь колыбельную. Хотя что тут страшного? Вон какая луна.

Ширке сама затащила Гатса в телегу: он не любил, когда его трогают посторонние. Цокнула лошади, и деревянные колеса загрохотали по серебряной от лунной пыли дороге, Гатс лежал рядом, его голова перекатывалась по доскам, когда телегу шатало на выбоинах, и Ширке сняла рубашку, свернула, подложила, чтобы ему было удобнее.

Дома было много дел. Нужно уложить Гатса на полу в центре комнаты. Нужно нарисовать все руны и знаки, расставить свечи, разложить камни. Потом — сходить к соседям и взять из курятника петуха. Сначала Ширке хотела купить его, но потом решила никого не будить. Она заплатит завтра. Петух — это совсем недорого.

Она отрубила ему голову на кухне, подставила миску под хлещущую пульсирующей струей кровь. Раздела Гатса и, макая пальцы в еще горячую, липкую жидкость, нарисовала правильные знаки. Луна светила в окно, и в ее лучах кровь казалась черной. Потом Ширке положила голову петуха вверху цепочки знаков, и туловище — внизу. Надо было зажечь свечи, встать лицом к луне и сказать правильные слова. Это было длинное заклинание и очень старое, Ширке его плохо помнила. Но сегодня у нее все получалось. Слова скользили с губ легко и свободно, падали в черноту ночи, и воздух вокруг теплел, пульсировал, пах кровью, жизнью, влажной землей и гнилыми листьями. Ширке вдыхала этот аромат, и ее ноздри трепетали, а рот наполнялся слюной. Когда слова закончились, она взяла миску с кровью, наклонила ее, и вязкая жидкость полилась на пол. Ширке пошла по кругу, напевая себе под нос, а потом кольцо замкнулось, и все стало правильно, все стало хорошо. Она зачерпнула остаток крови сложенной ковшиком ладонью и вылила ее на лицо Гатсу, размазала бережно и нежно.

А потом она зажгла свечи и сказала главное слово. На мгновение стало тихо, все замерло, луна застыла в окне, чуть покачиваясь, как спелое яблоко на ветру. Гатс дернулся, и Ширке бросилась к нему, схватила за руки.

— Ну, давай! Давай же. Ну!

Он вздрогнул, захрипел протяжно, будто забыл, как надо дышать, и Ширке наклонилась, припала губами к губами, вдувая в легкие воздух. Наконец у Гатса получилось, он справился, он вспомнил, и Ширке отодвинулась, глядя, как поднимается и опадает его грудная клетка. Позвала — тихо, шепотом, чтобы не испугать. Гатс открыл глаз, распахнул, будто опрокинутая навзничь кукла. Завозился, перебирая ногами, и Ширке взяла его за руку, потянула, помогая сесть. Движения были неуклюжие, рваные, будто кто-то дергал за ниточки плохо сделанную марионетку. Но это было не страшно. В мире много неуклюжих людей. Или вот, к примеру, ревматизм. Когда у человека ревматизм, у него болят суставы. Он становится от этого неуклюжим. Это просто последствия болезни. С этим можно жить. Это ерунда.

— Подожди. Я сейчас принесу воды, и мы умоемся. Ты очень грязный. — Ширке говорила ласково и внятно, как говорят с безумцами и детьми, и Гатс слушал, не сводя с нее взгляда. — Подожди тут. Я быстро.

Она пошла на кухню, набрала в таз воды и взяла полотенце. Когда она вернулась, Гатса на месте не оказалось. Он сидел в углу, сжимая что-то в кулаке. Ширке поставила таз и подошла ближе. В руках у него была петушиная голова. Гатс откусил кусок и начал жевать.

— Ты что это делаешь? Брось гадость. Дай мне. Дай Ширке. А я тебе кушать дам. Ты же хочешь кушать? Дай мне это, и будем кушать. — Ширке взяла его за руку и, заставив разжать кулак, отобрала голову.
— Вот так. Молодец.

Она потянула Гатса вверх, принуждая встать, подвела к тазу.

— Наклонись. Молодец. Зажмурься.

Гатс выполнял команды послушно, но не сразу, и Ширке терпеливо ждала, пока он поймет, что нужно сделать. Иногда Гатс не понимал — и тогда Ширке повторяла еще раз или показывала. Это не сложно — повторить. Люди часто что-то не понимают. Повторить, объяснить — это же так просто. Если бы у нее был ребенок, она бы ему тоже все объясняла. И совсем не злилась. Правда, ребенок бы вырос, и не нужно было бы объяснять. Но иногда дети бывают больными. Иногда они совсем не понимают. Так случается, если болеет мать, или если ее ударили в живот, или если сглазили. Это просто последствия. С ними можно жить. Водить ребенка за руку, печь ему печенье, рассказывать сказки. Это нормально.

— Вот мы и умылись. Умница. Теперь давай вытремся и идем кушать.

Ширке усадила Гатса за стол, насыпала в миску остатки каши со шкварками.

— Держи. Это не какая-то там петушиная голова. Каша. Вкусная.

Гатс потянулся к миске руками, но Ширке предупредила это движение.

— Ты что? Так нехорошо. Давай-ка лучше я. — Она зачерпнула кашу ложкой и поднесла к его губам. Гатс открыл рот, и Ширке осторожно, стараясь не ударить его по зубам, пропихнула туда еду. Часть каши просыпалась на стол. Гатс жевал, глядя перед собой остановившимся взглядом.

— Вот так. Вкусно? Давай еще ложечку…

Иногда людей бьют по голове. На войне, в драке — или просто несчастный случай. Бывает, от этого умирают, бывает, нет. Случается, человек потом становится странным. Не узнает жену, детей, не понимает, что ему говорят. Смеется все время или плачет. И не умеет есть ложкой. Такие вот последствия удара. Это, конечно, плохо, но это лучше, чем быть мертвым. Ведь от удара по голове часто умирают, и тогда не остается совсем ничего. Некого кормить, некого держать за руку и некому читать вслух. Это самое плохое, что может быть. А остальное — мелочи, с ними можно смириться. Это не страшно.

Когда каша закончилась, Ширке накрыла миску полотенцем, чтобы туда не садились мухи.

— Устал? А я устала. Пошли спать. Давай, вот так, вставай. Идем в кровать.

Гатс шел за ней, шаркающие, тяжелые шаги казались оглушительно громкими в рассветной тишине. Ширке открыла дверь в спальню.

— Вот сюда. Помнишь? Нет? Ну и не страшно. Заходи. Давай я помогу раздеться. Вот так. Одну руку, теперь другую. Садись на стул. Теперь ноги…

Раздев Гатса, она уложила его в кровать, скинула сапоги и вытянулась рядом.

— Ну-ка, обними меня. Дай руку. Ну, дай.

Ширке потянула его за ладонь, укладываясь так, чтобы получились объятия. Гатс лежал неподвижно, рука у него была тяжелая и неживая. Но бывает ведь так, что никто не обнимает. А это намного хуже. Могло быть так, что сегодня Гатс бы ее уже не обнимал. Ширке сжала его ладонь, переплела пальцы.

— Спокойной ночи.

Она закрыла глаза. Завтра нужно много сделать. Убрать дом. Отмыть кровь. Купить книжку с волшебными историями и игрушки. Чем играют дети? Кубиками? Нужно спросить у соседки, у нее много детей, она подскажет. Надо начинать заниматься. Она помнила старую книгу в затертой, когда-то черной обложке. Помнила, что было сказано о ритуале. Ну и что? Бывают последствия, которые необратимы. Но это же не значит, что не надо пытаться. Люди часто ошибаются. А это же Гатс. Он живучий. С ним никогда ничего не случается. Надо просто купить азбуку. И научить его держать ложку. А если не получится… что ж. Это не самое страшное.

Конец.