Всё будет хорошо


Название: Всё будет хорошо
Автор: ju1a
Бета: Китахара
Размер: мини, 2551 слово
Персонажи: Гриффит, Соня
Категория: джен, гет
Жанр: ангст
Рейтинг: PG
Краткое содержание: Соня любит Гриффита. Очень любит.
Примечание/Предупреждения: AU



Последнее, что помнил Гриффит, — это удар. Черный меч Рыцаря-Черепа обрушился на него, неотвратимый, как гнев божий, земля качнулась и приняла на жесткую ладонь ставшее вдруг невесомым тело. И свет погас.

Потом были голоса — невнятные, приглушенные, они что-то шептали тихо и быстро, сновали, словно ползающие по рукам крохотные мягкие жучки. Движение — мягкие толчки, чувство беспомощности и полета. Иногда Гриффит открывал глаза — тогда он видел смутные силуэты в сером мареве. Они склонялись, заслоняя свет, темные провалы ртов шевелились, и оттуда выползали слова, падали на Гриффита, как мертвые змеи. Они делали больно, это было плохо, и тогда Гриффит вновь зажмуривался, прятался за стенами сомкнутых век, подчиняясь убаюкивающему ритму толчков. Так было лучше. Так было хорошо. Нырнуть во тьму, потушить весь мир, задуть его, словно свечу. Тогда оставалась только боль — и мерзкий, мертвый вкус во рту, будто там лежал кусок мяса и гнил. Наверное, оттого, что не получалось дышать носом: он был чем-то забит, может быть, кровью, когда носом идет кровь, всегда сложно дышать, если потом высморкаться, то в ладони окажутся черные липкие сгустки, похожие на дохлых пиявок. Гриффит пытался закрывать рот, водил пересохшим, чужим языком по нёбу, соскребая липкий налет. Он вталкивал в себя вдох, словно яблоко в кувшин с узким горлом, — а потом мучительно пытался выдохнуть, ощущая тупую боль в груди. Вскоре силы заканчивались, Гриффит вновь открывал рот, глотал ставший вдруг сладким воздух, и кусок тухлого мяса возвращался.

Иногда ему давали воды. Прохладный край чашки касался губ, и Гриффит пил, пытаясь не захлебнуться, глотал воду, чувствуя, как тонкие струйки стекают по подбородку вниз, на шею, и собираются лужицами где-то под спиной. Потом его умывали. Прикосновения мокрой ткани были приятными, Гриффит хотел попросить, чтобы сильнее потерли губы, соскребли белый налет — он был уверен, что налет белый, похожий на густую плесень, — но слова не получались, только хрип. Тогда появлялась рука, она гладила Гриффита по волосам невесомыми осторожными движениями, и высокий голос что-то говорил, что-то доброе и нежное, и Гриффит успокаивался, закрывал глаза, доверяясь этому голосу, следуя за ним, послушный и сонный.

Потом появился дом. Гриффит не заметил, как. Просто в какой-то момент открыл глаза и увидел над собой темные стропила, между которыми серебрились нити паутины, и солнечные лучи плясали на них, словно пальцы на струнах. Крышу подпирали стены, рыхлая пыль покрывала их, и это было даже красиво, похоже на бархат. В Фальконии стены были обиты бархатом. Там бархат был голубой. Здесь — серый. Гриффит посмотрел вверх, на горящую в лучах солнца паутину, и улыбнулся. Потом сверкающие золотом струны исчезли, их заслонило лицо. Соня склонилась над ним, провела прохладной ладонью по лбу.

— Я нашла нам дом. Тебе нравится?
— Да. Красиво. — Голос был хриплым, похожим на воронье карканье.

Соня счастливо кивнула и исчезла. Теперь было видно паутину. Гриффит вновь улыбнулся. Красиво.

День сменял ночь, а ночь — день. Тьма приходила за светом, свет за тьмой, они кружились и кружились, будто пара в танце, и Гриффит зачарованно наблюдал это стремительное вращение. Он открывал глаза, когда под стропилами плескался алый, как кровь, рассвет, зажмуривался от нестерпимого сияния — и вдруг рассвет превращался в полдень, а тот — в синий, пахнущий влагой и мхом вечер. Жизнь Гриффита стала похожа на лоскутное одеяло. Будто невидимая швея взяла ножницы и быстрыми взмахами выкраивала из нее куски, сшивая торопливо, наживую. Исчезла пыль со стен, исчезла путина, на единственном окне появились занавески, а над очагом — медные котлы. Гриффит любил на них смотреть. Они были круглые, сияющие, радостные, огонь лизал их тугие бока, а внутри что-то булькало, и поднимался белый прозрачный пар, который пах сытостью и счастьем. Соня сновала вокруг, бесконечно все поправляла, терла, переставляла, чистила. Она улыбалась Гриффиту и что-то говорила, но ему не нравилось слушать: голос у Сони был высокий и резкий, от него болела голова, а где-то внутри, под ребрами, дрожали туго натянутые тонкие нити, грозя лопнуть. А еще Соня приносила еду — похлебку и кашу. Кашу Гриффит не любил: она была скользкая. А в похлебке плавали маленькие кусочки мяса и золотые капли жира, похожие на янтарные бусины, и веселые оранжевые кусочки моркови. Похлебка была красивая. Похлебку он ел, и Соня радовалась, хвалила его, гладила по голове. Гриффит улыбался.

Иногда Соня злилась. Когда Гриффит отворачивался от горького, резко пахнущего питья, она хмурилась, вновь и вновь тыкала ему глиняную чашку в губы. Гриффит не хотел пить — но чашка была все время рядом, он не мог от нее избавиться, и тогда обреченно открывал рот, и горячий терпкий отвар лился в горло, он глотал, давясь и морщась, чтобы быстрее перестать ощущать этот мерзкий вкус. Потом Соня давала ему ложку меда — и после вязкой горечи отвара он казался необыкновенно, волшебно, сказочно вкусным, лучше всего, что когда-либо приходилось есть Гриффиту.

— Вот так, умница… — улыбалась Соня и целовала его в щеку. Гриффит довольно жмурился, глотая еще сладкую от меда слюну. Ему было хорошо.

***

Голова болела все реже. Дни и ночи замедлили свое пьяное кружение, реальность заострилась, утратила сонную зыбкость. Мир вдруг стал твердым, жестким, он врубался в привычное ласковое безвременье, как камень в тело, сминая, проламывая. Вещи перестали существовать отдельно от Гриффита — они окружили его, неумолимо-настоящие, жестокие, равнодушные. Был очаг, а рядом была узкая деревянная кровать, на которой лежал Гриффит. Был топчан Сони и стол, и полки с посудой. Была нищая хижина где-то на отшибе, Гриффит не мог понять, где, он спрашивал у Сони, но она только улыбалась, качала головой и отвечала, что это не имеет значения, ведь теперь все будет хорошо. Гриффит постоянно прислушивался, надеясь уловить голоса, скрип телеги или лай собак, а вокруг только шелестела листва и пели птицы. Иногда их кто-то навещал — Гриффит никогда не видел, кто. В дверь стучали, и Соня выходила наружу, потом возвращалась, выбирала что-то в пучочках развешанных вдоль стен трав — и вновь исчезала. Гриффит решил, что они живут в лесу и Соня зарабатывает целительством. Видимо, нашла заброшенную избушку лесной ведьмы. Бабка умерла от старости, а суеверные селяне побоялись растащить нехитрый ведьмин скарб. Сначала Гриффит досадовал, что не нашлось ничего получше, но потом сообразил: в таком решении был смысл. Как бы он ни изменился после ранения, наверняка его легко узнать, тем более что пальцы не ощущали на лице ни сросшихся переломов, ни шрамов. А за лекарством люди и съездить могут, раз уж понадобилось. Да. Это было правильно. Соня всегда была умной девочкой.

Лежать было скучно. Соня говорила с ним, теперь Гриффит ее слушал: оказывается, она говорила много, почти все время, словно бы и не с ним, а сама с собой. Так говорят матери с младенцами, так поют птицы. Речь лилась, радостная и бессмысленная, словно журчанье ручья. Соня говорила о том, что золотянка цветет буйно, и нужно собрать ее до новой луны, о том, что коза в тяжести, и скоро будет свое молоко, о том, что в пруду завелось что-то большое, страшное и совершенно безмозглое, и теперь она боится стирать там белье, ходит к ручью. Гриффиту поначалу пытался перебивать ее, расспрашивал о Фальконии, о Зодде, Ирвине, Локусе. Соня на мгновение замолкала, взгляд у нее делался испуганным и виноватым.

— Лежи пока. Потом расскажу. Тебе нельзя волноваться. Все будет хорошо, — она улыбалась светло и радостно и снова начинала говорить о всякой ерунде.

Поначалу Гриффиту хотелось на нее прикрикнуть, заставить выложить все. Какого дьявола, вряд ли он будет волноваться сильнее. Но потом он понял, что это бессмысленно. Если бы кто-то был жив, если бы Фалькония еще существовала, он не лежал бы здесь, в этой пропахшей травами избе. Поэтому пускай Соня болтает, о чем хочет, она заслужила это право. Когда он встанет, когда вернет себе силу и вновь войдет в свой замок, то позаботится о том, чтобы Соня получила достойную награду. А пока — пускай болтает, раз это делает ее счастливой. Это справедливо.

Возбужденный этими мыслями, Гриффит ерзал в постели, пытаясь заставить тело вспомнить, как нужно двигаться, сгибал и разгибал длинные, худые, как у кузнечика, ноги, садился, упираясь руками в спинку кровати. Сначала было сложно, мышцы будто сопротивлялись усилию, скрипели и тянулись — а потом вдруг превращались в овсяный кисель, и Гриффит падал, потный, усталый и злой. Потом стало легче. Руки и ноги уже не дрожали, исчезло мерзкое, стыдное чувство собственной никчемной слабости. Когда Гриффит впервые встал с кровати, у него закружилась голова, а пол вдруг показался чудовищно далеким, будто он смотрел вниз с верхушки дерева. Потом это прошло, и Гриффит медленно сделал несколько шагов, держась за деревянную спинку. Скрипнула дверь, по босым ногам потянула холодом.

— Соня, смотри — получилось!

Она глянула на него с ужасом, подскочила, обняла за талию.

— С ума сошел! Немедленно ложись! Тебе нельзя напрягаться! Ты должен лежать!

Растерянный, смятый этой внезапной атакой Гриффит попытался сопротивляться, но потом сдался, опустился на кровать.

— Я не могу лежать вечно.
— Но это не значит, что тебе можно вставать сейчас. Сначала ты должен оправиться, совсем оправиться.

Гриффит неуверенно пожал плечами, вновь забираясь под одеяло. Соня хлопотала вокруг, как наседка над единственным цыпленком, и говорить с ней было бессмысленно, а ссориться не хотелось, и в чем-то она была действительно права: мышцы мелко дрожали от усилия, и болело в груди, под левым плечом.

— Я думал, ты порадуешься.
— Что? Да, конечно, я рада, я очень рада. Но не нужно спешить. Сначала ты должен поправиться. Все будет хорошо.

Гриффита хватило на три дня. К утру четвертого он понял, что сил, которые бы заставили его лежать в постели, попросту не существует. Пускай злится Соня, пускай болят мышцы, пускай кружится голова — больше он не может находиться здесь ни минуты. Гриффит откинул одеяло и, сжав зубы, встал. Получилось лучше, чем в прошлый раз: его почти не качало. Соня, помешивающая что-то в котле, бросила ложку и подбежала, возмущенно всплеснула руками. Гриффит, не слушая, отодвинул ее в сторону и медленно, будто по мокрому весеннему льду, проковылял к окну. Там был крохотный дворик с грядками, пара сараев — и зеленая, колышущаяся стена леса.

— Ты должен лежать!
— Нет. Не должен. Я благодарен тебе за заботу, ты спасла мне жизнь, хотя я до сих пор не понимаю, как. Я очень ценю твое мнение, Соня. Но лежать я больше не должен. Мне нужно тренироваться. Погоди, не спорь. Я не говорю, что сейчас вскочу на коня. Кстати, у нас есть конь? Нет? Так я и думал. В любом случае, до этого мне далеко. Но хотя бы ходить я должен, если не хочу остаться в постели навсегда. А этого я не хочу.
— Ты хочешь вернуть то, что у тебя было.
— Да. Не только, но и это тоже.
— Ты хочешь найти Шарлоту.
— Я многим обязан ей. Она хорошая девушка. Она ждет меня. И она — наследница трона. Да, я хочу найти Шарлотту.
— А если бы она не была наследницей трона?
— Но она наследница. Бессмысленно обсуждать то, чего нет.
— Мне ты тоже обязан!
— Конечно. Ты сделала невозможное — и я всегда буду помнить это. Не знаю, как ты смогла меня вывезти из Фальконии, как смогла меня вылечить — но сделаю все, чтобы отблагодарить тебя за услугу. Но это не значит, что я вернусь в постель только потому, что ты меня об этом попросила. Твоя заботливость чрезмерна.
— Да. Хорошо. Как скажешь, — сдалась Соня, отступая. Вид у нее был обиженный, губы подрагивали. Наверное, это было слишком жестко, она ведь почти ребенок. Но других слов Гриффит не нашел. А может, их и не было.

И Гриффит тренировался. Под молчаливым неодобрительным взглядом Сони он ходил, все быстрее и дальше, взмахивал руками, разрабатывая суставы, отжимался от спинки кровати — сперва осторожно, опасаясь, что раны разойдутся, потом все смелее. Нашел в сарае сломанную мотыгу и, окончательно переломив треснувший черенок, вертел его вместо меча. Кисти от этого ныли, а предплечья наливались свинцовой тяжестью и болью. Соня поджимала губы, качала головой, но терпела, даже разминала натруженные мышцы, смазывая кожу какой-то жирной душистой мазью. Ее ладони сжимали, давили, гладили, пока спина, плечи и руки Гриффита не начинали гореть теплым, глубоким огнем, и усталость отступала, таяла, будто рассыпанный перед очагом снег. Только тогда Соня, покрасневшая, тяжело дышащая, останавливалась. Гриффиту не хотелось ее утомлять, и он пробовал отказаться от процедуры, но Соня упорно стояла на своем. В конце концов Гриффит махнул рукой: если уж она так хочет его лечить, то пускай. Лучше это, чем уговоры не перенапрягаться.

***

Когда за окном расцвела старая, искореженная злыми морозами груша, Гриффит понял, что готов. Пора. Денег, кончено, нет — но их никогда нет, этих проклятых денег. Деньги он добудет, не впервой. Главное — выйти отсюда. А потом все будет. Несколько дней Гриффит молчал, размышляя, а потом, когда лепестки полетели с груши, будто февральская метель, решился. Вернувшаяся из похода за травами Соня нашла его перебирающим содержимое большого пыльного ларя, до этого так долго стоявшего в углу.

— Что ты делаешь?
— Смотрю, во что превратились мои латы. Ты только взгляни на этот наплечник. Молотом по нему били, что ли? Совсем погнут. Как думаешь, у меня получится выровнять? Хотя… даже пытаться не буду. Кузнец из меня паршивый. Придется с собой все барахло тащить. Может, продать? Конь мне нужнее доспехов.

Соня смотрела на него в ужасе, прижимая к груди ворох трав, больше похожий на обычный сноп, чем на таинственные колдовские зелья.

— Тебе рано уходить! Ты еще не готов!
— Ерунда. Я вполне здоров. К тому же, я не на битву собираюсь, а всего лишь на пешую прогулку. Если повезет, то и лошадкой разживусь. Ты мне лучше скажи, как далеко отсюда до ближайшего города.
— Очень далеко! Ты не сможешь…
— Смогу. Даже не сомневайся. Если я еще хоть немного посижу в этой конуре, то рехнусь.
— Я старалась… Тебе тут разве плохо?
— Я не упрекаю тебя. Конечно, хижина была лучшим выбором. Ты молодец и отлично все сделала. Но это, — Гриффит взмахнул рукой, описывая круг, — это все — только костыль. А даже лучший костыль
— это плохо. Нужно в конце концов идти без него. Так где ближайший город?

Соня беспомощно моргнула, обнимая свой сноп, будто больного ребенка.

— Но… Ладно. Я… Хорошо. Да, — она кивнула, решившись. — Я покажу тебе, где город. Провожу тебя. Не возражаешь?
— Нет. Буду рад. Мы многое прошли вместе, глупо разбрасываться такими соратниками.
— Тогда, может, сначала позавтракаем? — Соня нервно улыбнулась, и Гриффит кивнул. Пускай будет завтрак, почему нет. Все прошло даже лучше, чем он думал.

Соня разогрела остатки вчерашнего ужина, заварила чай. Они поели в молчании, глядя друг на друга через стол, будто вражеские кордоны на границе. Соня разлила кипяток в чашки, поставила плошку с медом. Гриффит торопливо выпил чай, не обращая внимания на неожиданную горечь. Причин для спешки не было, но задерживаться не хотелось, он уже успел возненавидеть эти стены, как погребенный заживо ненавидит гроб. Отставив чашку, Гриффит встал из-за стола, вытирая руки ветхой тряпкой.

— Спасибо. Я закончу с… — комната вдруг качнулась, сидящая напротив Соня раздвоилась, поплыла легким дымом над костром. — Соня, кажется, я… Мне…

Ноги подкосились, и Гриффит завалился вперед, лицом ей в передник. Последней его мыслью было: «Она была права. Дьявол, слишком рано».

Очнулся Гриффит в кровати. Болела голова, во рту было горько и ощущался едкий привкус рвоты. Но это были мелочи. Ноги. Вот что действительно плохо. Ноги. Там, под одеялом, от бедра и ниже полыхал костер чудовищной, яростной боли. Гриффит попробовал пошевелиться и застонал.

— Соня!

Она появилась сбоку, подошла, вытирая руки о передник.

— Что случилось?
— У тебя закружилась голова, ты упал. Я же говорила, тебе рано еще уходить.
— Да. Ты была права. Я понял. Что с ногами?
— Ты неудачно упал. Запнулся — и вперед, лицом вниз. А там камни очага.
— И что?!
— Ты раздробил себе колени. Оба. Мне жаль. — Маленькие розовые губки Сони изогнулись горестной подковой.
— Я раздробил колени?! О камни очага? Только потому, что упал? Ты рехнулась? — Гриффит попытался привстать и, заорав, тут же рухнул обратно.
— Ну, как видишь. Если не веришь, я могу снять повязку, чтобы ты убедился. Но ты не волнуйся, кости срастутся, хотя и нескоро. Постарайся не волноваться. Я сейчас дам тебе отвар — он снимет боль. А потом, когда ноги начнут заживать, я буду делать тебе массаж, — Соня улыбнулась и положила теплую руку Гриффиту на лоб. — Все будет хорошо. Ты, главное, лежи. Я обо всем позабочусь.

Конец.