Попутчик


Название: Попутчик
Автор: ju1a
Бета: Китахара
Размер: миди, 8677 слов
Персонажи: Джудо/Гатс
Категория: джен, слэш
Жанр: экшн, романс
Рейтинг: NC-17
Краткое содержание: мир после Затмения, монстры, Ястреб Тьмы и два наемника в поисках работы.
Примечание/Предупреждения: AU: Гатс все же так и не стал членом банды Ястребов, после Затмения в живых остался не Рикерт, а Джудо



Передвигаться нужно было днем. Ночевать — в городах или, если уж не удалось проскочить в ворота до закрытия, — в норах. Годились любые — ямы, размытые весенними паводками под корнями деревьев, заброшенные жилища животных, пропахшие волглой шерстью. Если нет норы — тогда лес. Густой, как можно гуще. Такой, где не развернуться ничему по-настоящему большому, не пройти, не уследить за мелькающим между ветвей человечком. А те, что поменьше… Что ж, от них был шанс отбиться. Они относились к категории приемлемого риска.

Обычно Джудо успевал. Если нужно было ехать — снимался с места на рассвете, выезжал из города, как только распахивались тяжелые, обшитые железом створки ворот. И двигал прямиком туда, куда собирался, нигде не останавливаясь и не задерживаясь. И всегда, всегда заранее намечал места для внеплановой ночевки. Бывает всякое. Охромеет лошадь, сам ненароком зашибешься, еще что-нибудь приключиться. К примеру, один раз Джудо нарвался в поле на телегу с рожающей бабой. От ее мужа, здоровенного, молчаливого, жизнью пришибленного селянина, толку не было никакого, от сбившихся в кучку детей — и того меньше. Тогда Джудо провозился с роженицей полдня. Дело шло туго, ребенок никак не хотел выходить, тряпки — в крови, доски были в крови, и сам Джудо — в крови, как после битвы. Баба орала, дети выли, телега раскачивалась на ходу, подпрыгивала, налетая колесами на камни, и к тому моменту, как между широко разведенных ног крестьянки показалась склизкая, сине-багровая головенка, Джудо дошел до точки. Если бы появился какой-нибудь страхолюд и откусил ему к хуям башку — видит бог, Джудо бы просто сказал «спасибо» перед тем как отмучиться.

Конечно, тогда он опоздал к закрытию ворот. Когда он отвязал лошадь от телеги и забрался в седло, солнце уже кровавой слезой катилось к горизонту, а под редкими, чахлыми деревцами залегли тени. Семейство ехало к родственникам, на хутор, и звало Джудо с собой, хотя бы переночевать. Джудо тогда отказался, по его мнению, ночевка в деревне приравнивалась к отдыху на обеденной тарелке. Хлипкие стены, деревянные домишки и много вкусного свежего мяса. Деревни твари любили. Они там питались. И Джудо предпочитал держаться подальше от этого гостеприимно накрытого обеденного стола. Поэтому он поблагодарил в который раз уже счастливого отца за приглашение, пожелал роженице здоровья и двинул к поросшему леском оврагу, в котором вполне можно было переждать ночь, не отсвечивая — если, кончено, костер не разжигать. Телега, скрипя колесами, покатила дальше, и Джудо было по сей день интересно: как они там? Доехали? Нет? И что с ребенком? Все же роды Джудо случалось принимать редко — намного реже, чем отнимать болтающиеся на клочках мышц и сухожилиях руки и ноги в лекарской палатке. Поэтому судьба крохотного, вот так вот запросто вылезшего на свет из материнского чрева живого комочка плоти вызывала у Джудо чувство странного волнения. Ему хотелось бы знать. Хотелось быть уверенным, что все хорошо.

Но это, пожалуй, был единственный случай, когда Джудо не жалел о потерянном времени. Обычно причиной задержки были тощие, замызганные селяние, воображающие себя разбойниками, и разбойники, воображающие себя купеческой охраной. Еще случались болота, раскисшие от дождя дороги, заторы на переправах. Ну и, конечно, чудовища. Куда ж без этих блядских тварей? Днем их тоже было, в общем-то, достаточно. Ночами — да, ночами — не продыхнуть. Но и при солнечном свете нарваться на голодное страховидло шанс был неслабый. Поэтому обычно, услыхав вдалеке крики, звериный рев и лязг оружия, Джудо заворачивал коня и объезжал нежданную напасть десятой дорогой. Риск он не любил, а напрасный — тем более. Вот и сейчас Джудо, придерживал мерина, тоскливо поглядел на густые колючие заросли вдоль дороги. Впереди хрипело, рычало и лязгало, было понятно, что там кого-то рубят или кого-то едят, а может, еще не едят, но скоро будут. Вот же, чтоб тебе… И ведь не объедешь, разрослось все — не продерешься. Вернуться разве что… Хотя это тоже на час пути… Джудо потянул за один повод, передумал, потянул за другой, и усталый мерин раздраженно заплясал, прядя ушами и всхрапывая.

— А, будь оно проклято! — Джудо плюнул на землю, достал из седельной сумки шлем и затянул под подбородком ремешок. — Нашли же, суки, место! Чтоб вам неладно было!

За первым же поворотом его взгляду открылась полянка, взрытая так, будто ее плугом пропахали. Здоровенный, в дешевых черных доспехах мужик гонял здоровенного же, тоже черного то ли жука, то ли не жука — что-то угловатое, шипастое, возмущенно щелкающее жвалами. Или это жук гонял мужика, сразу не разберешь. Они кружили по поляне, наступая и отступая, меч грохотал о жесткие надкрылья, высекая искры, когтистые лапы колотили по латам, будто тварь масло задумала взбить. Джудо взвел арбалет и прицелился. Бам! — болт вошел точно в щель под шеей, или как там это у жуков называется это место. Чудище взвыло, обернулось, грозно поднимаясь на задние лапы — и тут же завалилось набок, закрутилось по земле, пытаясь встать. Мечник, не будь дурак, подрубил колючую тонкую ногу и теперь деловито отщелкивал остальные, уворачиваясь от клацающих челюстей. Джудо перезарядил и выстрелил еще раз, потом еще и еще. Наконец уродец затих, слабо подергиваясь, зеленоватая слизь потекла по траве.

— Спасибо. — Мечник с размаху воткнул клинок в землю и оперся на него, устало сопя, из-под забрала его дыхание казалось сиплым и тяжким, будто боец страдал одышкой.
— Да не за что, — пожал плечами Джудо, не спеша прятать арбалет. — Вы же всю дорогу перегородили, не объедешь.
— И что? Мне извиниться? — мечник поднял забрало, раздраженно нахмурился. Лицо у него оказалось молодым, совсем еще мальчишеским. Оно никак не вязалось ни с тяжелой фигурой, ни с огромным двуручником. Джудо прищурился. Смуглая кожа, темные глаза, шрам на переносице, угрюмая гримаса, от которой на лбу появляется глубокая морщина…
— Слушай! Погоди-погоди…
— Чего? — мечник смотрел вопросительно, склонив голову набок, капли пота ползли по пыльному лицу.
— Я тебя знаю!
— Вот радость-то. И что из этого?
— Нет, серьезно. Я тебя знаю.
— Я наемник. Меня куча народу знает. Я или рубился за них, или рубился с ними. И что теперь? Мне попрыгать от счастья?
— Ты меня не помнишь, да?

Мечник хмыкнул и осклабился. Видимо, мысль о том, что нужно помнить всех белобрысых недомерков, казалась ему очень забавной.

— Ястребы. Нет? Ты тогда как раз убил этого великана. Кор… кое-кто из наших хотел отобрать у тебя награду.
— Все равно нет. Я убил многих, да и желающих меня потрясти тоже было немало.
— Да, пожалуй. Но уж Каску ты помнишь точно. Тебя ранили, а Каска тебя грела.

Темные, цвета каштана глаза мечника распахнулись.

— Точно! Голая бешеная баба!

Джудо поморщился.

— Во-первых, все же девушка. Во-вторых, она просто чувствительная. Была.
— Бешеная. И командир у вас такой же. Если ты проиграешь, то ты мой, — манерно протянул, передразнивая воображаемого собеседника, мечник. — Тупой способ набирать людей. Самый тупой, что я видел. Что, развалилась банда?
— Вроде того.
— Не удивлен. С таким придурком в командирах это нормально. Хотя оружие в руках держать умел, это да. Сложновато его тогда положить было.
— Но ты справился.
— Я всегда справляюсь. Раз до сих пор живой, — мечник стянул шлем, взъерошил мокрые от пота черные волосы, встопорщившиеся ежиными иглами. Лет ему было восемнадцать, не больше. Даже щеки еще хранили детскую округлую мягкость. Потом жизнь ее обтешет, да и не только ее. Жизнь – она такая. Любит обтесывать.
— Да, пожалуй что так, — кивнул Джудо. — Ты куда идешь? В Кламар или в Шарте?
— А что?
— Если в Кламар, нам по дороге.
— И?
— Вдвоем веселее.
— Это кому как, — хмыкнул мечник. — И знаешь, я тебя все равно не помню.
— Это ничего, это как раз понятно. Внешность у меня такая — незапоминающаяся. Ну так что? Тебе куда?

Парень молча ткнул пальцем на запад.

— Отлично. И мне туда же. Подвезти?
— Нет, я пешком. Спасибо.
— Как хочешь. А зовут-то тебя как?
— Гатс.
— Ну, будем знакомы. Я — Джудо.

Собеседником Гатс оказался так себе. Молчал, хмыкал невпопад, отвечал коротко и равнодушно, будто нищему монеты бросал. Джудо поначалу пытался поддерживать беседу, а потом плюнул. Не хочет говорит — значит, не хочет. Что ж теперь, клещами каждое слово тянуть? Вон Пиппин тоже болтуном не был, и ничего, справлялись. Правда, разница была большая. Пиппин слушал, а с Гатсом Джудо чувствовал себя просто докучливым треплом.

Когда наконец за поворотом показались обшитые листами железа городские ворота, пронзительно-алые в закатном свете, Джудо с облегчением выдохнул.

— Ну все, почти приехали.
— Ага, — Гатс прищурился, закрываясь ладонью от солнечных бликов. — Вот нахера такие ворота ставить?
— Чтобы выломать труднее было.
— Да я не про то. Ставили бы как у всех, ржавые. А то надраили, суки, до блеска. В глаза как кипятком плеснули.

Джудо фыркнул.

— Тебе, я гляжу, не угодишь.
— Да запросто. Мне главное чтобы не мешали — и хорошо.
— Неприхотливый, значит?
— Ага. Как думаешь, заперли уже?
— Кажется, калитка сбоку открыта. Видишь?
— Нихрена не вижу.
— Ну тогда поверь на слово.

Джудо оказался с головы до ног прав. Калитка была, и через нее даже пока проходили все желающие — правда, небесплатно, потому как указом губернатора в город пускали только до заката. Джудо бросил стражнику в подставленный шлем монету и оглянулся на Гатса. Тот рылся в карманах, мрачнея на глазах.

— Что, нету?
— Да есть, завалилась куда-то, сука. Сейчас найду.

Джудо немного понаблюдал за его терзаниями, а потом швырнул в шлем вторую монету.

— За моего друга.
— Не надо! У меня есть.
— Так я и не сомневаюсь. Просто как-то спокойнее думать, что ты будешь карманы выворачивать с этой стороны стены. — Джудо тронул коня шпорами.
— Эй, погоди!
— Чего?
— Я сейчас отдам. Постой немного, — Гатс сосредоточенно потряс сумку, прислушиваясь к рождаемым ею звукам. — Нет, тут тоже не звенит.

Джудо зевнул.

— Знаешь, что? Давай ты мне как-нибудь в другой раз долг отдашь. Потом.
— Это как же, интересно?
— Ну… Эй, мужики!

Стражники одновременно обернулись, изобразив лицами официальную строгость.

— У вас где тут бухают обычно?
— Такие, как вы? А в «Веселой маркитантке». Езжай прямо, потом направо и вперед. Там эту рыгаловку и найдешь, — щербатый стражник смотрел неодобрительно, будто монах, давший обет воздержания. Хотя запах перегара от него стоял такой, что перешибал и вонь лошадиного пота, и уже неделю как нестиранной рубахи, а жара стояла приличная.
— Спасибо. Слышал? Вот там и отдашь, завтра вечером. А не найдется — так и хрен с ней. Может, еще когда пересечемся — выручишь.

Гатс мрачно кивнул, забросил сумку за спину.

— Только ты приди. Я ждать буду.
— Договорились. — Джудо развернул коня и медленно поехал по улице, оставляя сзади и недовольного Гатса, и похмельных стражников. Нужно было еще найти место для ночлега, а ночных гостей хозяева постоялых дворов не любили. Винить их в этом Джудо не мог.

***

Самое забавное было в том, что вечером Гатс его действительно нашел. Не в «Веселой маркитантке», конечно, в эту обшарпанную конуру Джудо не полез бы даже под угрозой голодной смерти. Нет, Гатс отыскал его в «Колесе и розе», вполне приличном заведении, где ложки не приклеивались к липким от грязи столам, а мухи не падали в суп на излете. Джудо как раз поужинал и медленно, со вкусом допивал пиво, когда распахнулась дверь и ввалился Гатс в обниму со своим здоровенным мечом — большой, мрачный и почему-то ужасно неуместный. Угрюмо оглядел зал, обнаружил Джудо и направился к нему, пинками отшибая стулья с дороги.

— Вот. Держи, — он хлопнул на стол монету.

«Надо же, нашел!» — удивился про себя Джудо и молча кивнул на сиденье напротив.

— Я не голодный, — скривился Гатс. Соврал, судя по всему. Очень уж к запахам, доносившимся из кухни, принюхивался.
— Но выпить-то можешь? — Джудо подозвал служанку и заказал еще кувшин пива и закуски к нему — жареной рыбы и хлеба. Вроде и не еда, и голод перебьет.

Гатс опер меч о стену и плюхнулся на стул. Вид у него был заморенный, под глазами залегли тени. Джудо мог бы поспорить на эту вот самую монету, лежащую на краю стола, что спал бедняга на улице, в лучшем случае — в конюшне.

— Нашел чего-нибудь? — Гатс отломил кусок хлеба, запил большим глотком пива.

Уточнять, что именно он должен был найти, Джудо не стал. Такие, как он, в Кламаре могли искать только одно — работу. Желающих дать немного звонких монет парню с мечом или с алебардой, а может, хорошему лучнику. Словом, человеку, умеющему быстро и ловко решать определенного рода проблемы. Вот только конкуренция была большой. Парней с мечами и без денег сейчас развелось, как вшей у бродяги, а вот желающих им платить как-то убавилось. Какие уж тут наемники, не до воен сейчас. Другие у людей беды.

— Нашел.
— Повезло, — тоскливо вздохнул Гатс, выдирая масляными пальцами из рыбы хребет. — Ты ешь давай, вкусная.
— Да я перекусил уже. Мне бы пивка хлебнуть холодненького. Так что доедай, чтобы добро не пропадало, — Джудо усмехнулся, глядя, как Гатс стремительно сметает с миски остатки рыбы. — А у тебя пусто?
— Ну не совсем чтобы уж пусто… — не пожелал признавать поражение Гатс. — Просто варианты как-то не очень. А у тебя что? Стоящее что-нибудь?

Вид при этом у него был такой тоскливый, что Джудо мог бы поклясться: варианты не просто не очень. Вариантов нет вообще. Оно и немудрено. Нанимать сопляка в солдаты — это одно, вот только солдаты сейчас без надобности. Если кто и нужен, так это охранники, а туда набирали людей солидных и с опытом. Внушающих доверие. К таким Гатс не относился точно. Да и вид этот его вечно мрачный. Такого к себе брать — это ночами не спать, нож под ребро ожидая. Джудо задумался, глядя на то, как старательно Гатс собирает горбушкой натекшее в миску с рыбы масло.

— Вроде да. С купеческим караваном пойду. Отсюда до Гризо.
— Через ущелье? — поднял бровь Гатс.
— Да вроде. Объездных же нет?
— Я не слышал.
— Вот и я тоже.
— Говорят, в ущелье погано. Хорошее место для засады.
— Ну так потому и нанимают. Было бы безопасно — так бы ездили. Слушай, — хлопнул по столу Джудо, осененный идеей. Второй кувшин пива плескался в нем, толкая на подвиги и пробуждая человеколюбие. — Может, узнать насчет тебя? Может им еще люди нужны? Гатс вскинулся.
— Серьезно? Давай! Не пожалеешь, правда! У меня руки на месте, меч хорошо держу!
— Да я вроде как видел уже, — ухмыльнулся Джудо. — И не один раз. Ты тут посиди, я сейчас сбегаю.

Он торопливо выбрался из-за стола, ухватился за край, чуть покачиваясь.

— Сейчас-сейчас. Посиди. Я быстро.

Будь Джудо трезвее, он бы не рискнул завиться к незнакомому купцу и посоветовать ему нанять кого-то вроде Гатса. И послушать не послушают, и беды не оберешься. Еще самого выпрут, чтобы шваль всякую в отряд не тащил. Но усыпленный пивом разум мирно дремал, покачиваясь на алкогольных волнах, а язык работал. Когда смятый внезапным напором купец наконец кивнул, все еще сохраняя на лице удивленное выражение человека, до конца не осознающего, что он делает и зачем, Джудо торопливо схватил протянутую руку и затряс ее, скрепляя договор.

— Не пожалеете! Вот такой парень! Мастер! С мечом управляется — загляденье просто!
— А сильно молодой? — купец уже начал раскаиваться и искал пути для отступления.
— Да какая разница? Тут же в умении дело, не в годах! Один против десятка выйдет, точно говорю. Погоди, сейчас приведу, сам увидишь, — и Джудо смылся до того, как сомнения купца достигли решающей стадии. Теперь главное было — быстро притащить Гатса, чтобы тот показал что-нибудь поэффектнее, подтверждающее рассказ Джудо о небывалых талантах и умениях. Впрочем, Джудо был уверен: с этим парень справится без труда. Уж с чем-чем, а с этим — точно.

Гатс обнаружился на месте — печально гонял по столу миску, как голодный кот — опустевшую плошку.
— Ну, чего? — накинулся он на запыхавшегося Джудо.
— Нормально все! Идем, помашешь своей оглоблей. И покрасивее давай, чтобы проняло. А то клиент сомневается.
— Ага. Ясно, — Гаст ухмыльнулся, забросил на плечо ремень ножен. — Это мы запросто. Это мы умеем.

Действительно, умел. Крутил железяку так, что листья в воздухе разрубало. Впечатленный купец даже накинул пару медяков поверх договора, хотя и поглядывал испуганно — больно уж рожа у Гатса была подозрительная, бродяжья.

Впрочем, по мнению Джудо, мужик не прогадал. Деньги парень отрабатывал со всем тщанием. Гатс был единственным из всего отряда, кто всерьез нес караул, не пытаясь втихаря надраться припасенным еще в городе самогоном. От старательности или от неизобретательности, Джудо так и не понял. Молчаливый и упорный, Гатс полным кругом делал объезды, обшаривал каждый подозрительный куст и разве что ворон с деревьев не шугал. Сам Джудо, правда, тоже не халтурил, но до такого трудолюбия ему было далеко, как до епископского сана.

В дружине Гатса не любили. Он мало говорил, мало пил и много делал. Самое паршивое сочетание из всех возможных. Не приведи его Джудо сюда собственноручно — тоже наверняка проникся бы презрением к выслуживающемуся сопляку. А так — терпел. Что уж теперь. Тем более что когда в ущелье на них все же навалилась какая-то заморенная шайка местных воителей, Гатс лично разогнал их к херам собачьим, напоследок навесив пинков главарю и отобрав у него ржавый меч. Остальная дружина топталась позади, ожидая исходя эпической битвы, и, когда сопляка не положили в первые же минуты, была сильно разочарована. А потом народ просто старался держаться подальше, чтобы не попасть под тяжелый клинок, со свистом взрезающий воздух. Назад Гатс смотреть не любил и помощи не ждал. Только один раз обернулся — когда Джудо снял из арбалета самого ретивого грабителя, зашедшего к Гатсу со спины с чем-то вроде сетей. Ханыги ханыгами, пшено из бород не повычесывали, а ведь додумались же! Могло бы, в общем-то, и сработать. Но болт прервал полет разбойничьей фантазии, а Гатс, обернувшись, коротко кивнул — и продолжил косить грабителей, как селянин — сорняки за забором.

Когда последний нападающий скрылся в кустах, придерживая двумя руками выпадающую на подол рубахи требуху, Гатс заботливо вытер меч тряпочкой, убрал его за спину и только тогда повернулся к отряду.

— Все. Можем ехать.

Купец сдавленно пискнул от восторга, дружина тихо выматерилась. Джудо подъехал к потному, как после долгой пахоты, Гатсу и хлопнул его по плечу.

— Охуенно. Ничего круче в жизни не видел. Парень, у тебя талант!

Гатс растерянно заморгал, запрокинув голову — и вдруг улыбнулся счастливо и смущенно. Джудо с трудом удержался от желания потрепать его по жестким пыльным волосам.

— Подумаешь. Говно, а не бойцы. Тут и делать нечего было.
— Не прибедняйся. Если после этого наш скаред тебе премию не выдаст, то он еще скупее, чем я думал.
— Не выдаст, — вздохнул Гатс, украдкой покосившись на восхищенно охающего купца. — Хотя я бы не отказался.

И как в воду глядел. Ничерта ему не заплатили — сверх уговоренного, конечно. В Гризо купец отсчитал деньги точно, до монетки, правда, сунул еще и какой-то мелко исписанный листок, пришлепнутый снижу сургучной печатью.

— Это чего? — потянулся к бумажке Джудо, когда Гатс вышел из палатки, подбрасывая в воздух потяжелевший кошель.
— А хер его знает. Сказал, рекомендация.
— И куда ее? — Джудо смутно представлял себе, кому может пригодиться написанная невесть кем и невесть кому бумаженция.
— Жопу подтереть? — предположил Гатс, но рекомендацию все же свернул и спрятал в кашель, поплотнее затянув кожаный шнурок. — А вдруг пригодится? — объяснил он в ответ на удивленный взгляд Джудо.

***

Потом оказалось, что в Гризо легче приехать, чем из него выехать. Работы не было, а такой вот приезжей голытьбы оказалось навалом. В отличие от желающих их нанимать. А вот цены в Гризо были — не дай господи. Городок стоял на отшибе, и торговцы отлично знали, что приезжим деваться некуда, вот и драли с них три шкуры. Джудо бледнел, краснел и платил. Гатс отсчитывал монеты молча, каменея лицом. Сначала они жили на разных постоялых дворах, иногда пересекаясь в трактирах. Здоровались, перекидывались парой слов ни о чем, спрашивали об успехах. Впрочем, об этом можно было не спрашивать. Если ты все еще в Гризо — то какие, к херам, успехи?

Иногда Джудо поражался: как можно столько общаться с человеком и до сих пор ничего о нем не знать? За все то время, что он провел бок о бок с Гатсом, он выяснил только, что тот терпеть не может просяную кашу и любит копченую свинину — хотя кто ее не любит. Все остальное было покрыто мраком. За все время следования с караваном Гатс не соизволил ни поведать, откуда он, ни даже о детстве рассказать. Молчал, будто язык отрезали. Так, бросал иногда пару слов о каком-нибудь сражении, что-то вроде «Ну и наваляли мы им тогда» или «Выхватили мы там пиздюлей от души». На этом его откровения кончались. Джудо даже почувствовал странный азарт — разговорить паршивца, вытянуть хоть что-нибудь. Он рассказывал о себе, сводил разговоры к прошлому, как вшивый — к расческе. Гатс слушал, кивал — и молчал. Причем не то чтобы специально молчал, с умыслом. Просто вел себя так, будто никакого прошлого нет и вовсе, а сам он на дереве вырос и по осени с ветки упал — вот прямо как есть, с мечом за спиной и решимостью во взоре. В конце концов Джудо плюнул. Ну не хочет человек — и хрен с ним. Главное, что парень неплохой, а что диковатый какой-то и нелюдимый — так не в цирке ж ему работать. Мечом махать — и так сгодится. А насчет болтовни… насильно мил не будешь.

Он и отстал.

Поэтому, когда деньги, начали заканчиваться, Джудо подумал о том, чтобы предложить Гатсу снять комнату на двоих. Но при ближайшем рассмотрении идея показалась ему все же слишком странной. Он считал ее такой ровно до того момента, как не обнаружил, что в кошеле осталось всего пять монет. Потом решил, что мысль в общем-то совсем неглупая. Да чего там — отличная просто мысль. Судя по тому, с какой радостью Гатс согласился на предложение, у него оставалось даже меньше пяти монет. Не больше трех, Джудо мог об заклад побиться.

Они нашли постоялый двор на отшибе и сняли там комнатенку на чердаке. Одной из ее стен служила печная труба, от которой днем пыхало жаром, как от костра. Ночью же, когда холодало, проклятые камни остывали, и толку от них было столько же, сколько от могильных плит. В смысле, они серебрились в лунном свете. Джудо был поэт, но мерзнуть не любил.

Спали они с Гатсом на полу, завернувшись в плащи, а вместо ужина обсуждали баб. Точнее, Джудо рассказывал, а Гатс внимал его бесценному опыту. Иногда Джудо хотелось спросить, доводилось ли Гатсу вообще трахать хоть что-нибудь, кроме собственного кулака. Один раз он даже не удержался — и Гатс, вспыхнув, заявил, что поболе него перетрахал, но бабы ему надоели и говорить о них незачем. И вообще, все девчонки — дуры. С последним утверждением Джудо спорить бы не стал: действительно, никто из его знакомых дам здравомыслием не отличался. Но вот остальное вызывало сильные сомнения. Правда, когда у человека есть двуручник, и когда человек этим двуручником умеет пользоваться, его любовный опыт сомнению подвергать не стоит — это Джудо понимал отчетливо.

Беды закончились через неделю. Правда, так закончились, что можно сказать, начались, просто другие. Джудо все же нашел работу, и не только для себя, но и для Гатса. В городской страже. Жить в казарме, жрачка за свой счет, десять монет в месяц. Конечно, не помрешь — но и не поживешь особо. Рассказывая о предложении Гатсу, Джудо очень надеялся, что тот нахер такую работу пошлет, как недостойную гордого звания наемника. Но чертов Гатс просто взял меч и спросил: «Куда идти-то?. Джудо перестал сопротивляться падению и отдался на милость судьбы.

Они таскались по пустынным улицам Гризо, пугая котов и пьяных шлюх. Джудо быстро выучил в лицо всех работавших на рынке карманников — а потом показал их Гатсу. Воровать перестали через неделю. Похоже, Гастов кулак обладал убедительностью большей, чем заповедь Господня. С другой стороны, Джудо не знал никого, кому заповедь сломала бы челюсть.

— Может, в проповедники пойдешь? — поинтересовался Джудо у Гатса после первой же ярмарки, после которой никто не прибежал к лейтенанту, потрясая обрезками шнура от кошеля.
— С каких херов? — Гатс смотрел сверху вниз удивленно и доброжелательно.
— Ну, во-первых, их хорошо кормят. А во-вторых, ты несешь заблудшим душам свет спасения.
— Нет, это не он. Это пиздюли, — объяснил Гатс, порозовев от удовольствия. Он любил, когда его хвалил — и, что самое забавное, обнаруживал это удовольствие самым простодушным образом. Джудо нравилось смотреть, как Гатсов рот сам собой растягивается в довольной улыбке, а уши наливаются нежно-алым, как облака на закате. Эта зрелище стоило того, чтобы похвалить парня лишний раз. Определенно стоило.

Так и протаскались они по обрыдлым до оскомины закоулкам Гризо до первых заморозков. А когда лужи подернулись ранним, робким еще ледком, оказалось, что у Гатса в сапоге дыра. На подошве, до самого каблука. И ходит он считай что босиком, подкладывая под обмотку кусок старой дубленой кожи. Джудо это выяснил, но позже, чем нужно, намного позже. Тогда, когда Гатс измазал соплями весь левый рукав и растер жесткой тканью нос до красноты. А потом начался жар, и Гатс слег, остался в казарме, свернувшись клубком на кровати. Джудо бегал на дежурства, потом за продуктами, что-то варил, впихивал еду в Гатса решительно и беспощадно. Тот вяло отбивался, потом сдавался — и болезненно кривился, глотая мелко накрошенные куски. Нужно было мясо, и бульон из мяса, и печенка, и костный мозг. А еще были нужны травы, время их запаривать, силы не уснуть лицом в стол, пока кипит вонючее варево. У Джудо не было ни того, ни другого, ни третьего. Потому что мясо было дорого, и травы тоже, вот только Джудо был бесплатным — но и он почти заканчивался, ходил, моргая отяжелевшими, будто медом намазанными веками. Ресницы слипались, глаза горели, все время хотелось зевать, остановиться, присесть, лечь, закрыть глаза — на минутку, всего на одну. Но за лежание в постели денег не платили, а один такой отдыхающий уже имелся, и двоих было не потянуть. Поэтому Джудо бродил сонным призраком, жевал горькие травы, чтобы не захрапеть прямо не дежурстве, прислонившись плечом к стене, — и шел в казарму, заталкивать в Гатса еду и лекарства. В конце концов Джудо не выдержал. Нет, не уснул. Наорал на Гатса, отчитал его, как капризного ребенка, припомнив и бульоны, варенные после смены, и ненавистные тому травы, и постоянные эти уговоры, и детские злые капризы. Гатс слушал молча, тяжело глядя исподлобья. В какой-то момент прочувствованной речи глаза у него сузились, и Джудо понял: хватил лишку. Сейчас Гатс подымется, замахнется — и Джудо сможет лично проверить, так ли ослаб больной, как кажется. Собственной, горячо любимой челюстью.

— Дай сюда, — Гатс ткнул пальцем в остывающую плошку с горьким отваром. Голос у него был сиплым, будто он всю ночь орал пьяные песни в кабаке.
— На, — протянул посуду Джудо, готовясь к тому, что сейчас ее наденут ему на голову. Больные — они вообще очень чувствительные. А уж если ростом с Гатса, так просто принцессы, ранимые, хрупкие и обидчивые.

Гатс взял плошку, зажмурился и осушил ее большими глотками. Мутная жижа потекла по подбородку, капая на рубаху.

— Все, доволен?
— Доволен, — согласился Джудо, убирая опустевшую посуду. Гатс сполз на матрас, натянул одеяло повыше — так, что только нос торчал.
— Знаешь, мне все время хуйня какая-то снится. Кровища, мертвяки, кровища. Не пойму, то ли бред, то ли просто вспоминается. Хоть глаза не закрывай.
— Да? — Джудо пихнул его в бок, заставляя подвинуться, стянул сапоги и сел рядом на кровать, накинув на ноги одеяло. — Знаешь историю про короля Климента?
— Про кого? — Гаст зевнул, прикрывая глаза.
— Про короля Климента. Жил такой, давно, еще когда Тюдора толком не было, только герцогства. Великий был воин. Он, кстати, из бедной семьи был, хотя и благородной. Говорят, даже святые в роду были. Родился на севере, в замке, там и вырос. А когда Клименту исполнилось двенадцать лет, он познакомился с Гарником. Это был маг и чернокнижник. Он заехал в замок переждать бурю, и Климент вышел ему навстречу, чтобы помочь завести в стойло коня…

Джудо рассказывал слышанную им когда-то от бродячего лютниста байку, то ли себе, то ли Гатсу. Просто говорил, вслушиваясь в звуки собственного голоса, и перед глазами оживали рыцари и чудовища, прекрасные дамы и злобные маги. Он слышал звон клинков и переборы струн, рев дракона и песнь заточенной в башне девы. В сказках все не так, как в жизни. В сказках — по-другому. Там герой убивает чудовище и получает в награду руку прекрасной принцессы. Там нет озер крови, нет плавающих в липких красных лужах объедков — тех, что когда-то были твоими товарищами. В сказках герой не правит демонами, не приводит их в мир — нет, он изгоняет их прочь, мечом и верой. Джудо замолчал, глядя на дрожащие в камине языки затухающего уже пламени. Да, в сказках все не так. Сказки — это для детей. Глупо верить россказням менестрелей…

— А потом?
— Что? — Джудо вздрогнул, оборачиваясь. Гаст высунулся из-под одеяла, глаза у него были темными и яркими, как черные вишни.
— Потом чего, говорю? С прекрасной Лизеттой? Спас?
— А! Да. Конечно, спас. Климент подъехал к башне и трижды ударил мечом о щит. Повеял ветер, и скрылось солнце — то взлетело в небо семиглавое чудовище. Дракон кружил над Климентом, но герой не отступал, он закрывался алмазным щитом от нечистого пламени и ждал только возможности взмахнуть мечом. Наконец чудовище поняло, что так ему не одолеть рыцаря. Тогда змей, сложив крылья, рухнул вниз, как атакующий ястреб, и Климент…

Гатс слушал заворожено, приоткрыв рот — и так и забыв закрыть его, было слышно только шумное простуженое дыхание. Когда Джудо закончил говорить, Гатс еще какое-то время молчал, устремив взгляд на видимых только ему рыцарей, принцесс и драконов. Потом моргнул, потянулся, зевнул, прикрыв ладонью рот.

— Ух. Охуенная история. Еще знаешь?

— Да сколько угодно. Тебе про что? Про любовь, про героев, про волшебников?
— Про героев давай! — Гатс перевернулся на спину, закинул руки за голову, приготовившись.
— Ну, тогда слушай…

Эту историю Джудо не закончил. Гатс перевернулся на бок, громко засопел, шумно причмокивая во сне.

***

Сначала Джудо думал, что Гатс не сообразил насчет денег. Он ни разу не заговорил о долге, ни слова не сказал о купленных еде и лекарствах. Не то чтобы Джудо было жалко этих монет или так уж хотелось услышать слова благодарности… Хотя все же хотелось. Но это же был Гатс, поэтому на многое Джудо не рассчитывал. И так все понятно.

Так что когда оклемавшийся после болезни Гатс исчез на всю ночь, Джудо просто решил, что тот нашел себе наконец бабу. Причем не проститутку — потому что денег на продажную любовь не было точно. Совсем. Ни гроша.

Но Гатс явился под утро в заляпанном кровью плаще и гордо швырнул на стол тяжело звякнувший мешочек. Джудо сел в кровати, моргая спросонья.

— Подрался?
— Почти.
— Ох. Ясно. Блядь. Плащ сними, идиот. Деньги спрячь. Мы же стражники, чудила. Еб твою мать, Гатс, ну что ты творишь-то…

И Джудо рухнул на подушку, скривившись, как от зубной боли. Что Гатс творил, было и так понятно. Зарабатывал, мать его за ногу. Возвращал, блядь, долг. Сука. Сука-сука-сука. Хотя чему удивляться-то? Лечил бы шлюху — отсосала бы из благодарности. Вполне предсказуемо, в общем-то. Если подумать. Джудо не подумал. И был не прав.

Все беды в мире — от недомыслия и глупости, выговаривал себя Джудо, пакуя седельную сумку. Все. До единой. Или у человека есть мозги — или у человека есть проблемы. Как только головой пользоваться перестал — так сразу у жопы горестей и прибавилось. Очень даже простая взаимосвязь. Очевидная.

Рядом возился Гатс, как всегда молча и сосредоточенно. Плащ он спрятал, оставшись в легкой кожаной куртке, у Джудо начинали лязгать зубы при одном взгляде на нее, но это же был Гатс. Он просто собирался. Он не жаловался.

Драпать приходилось быстро. Чудесным образом подвернувшегося идиота, решившего направится через обледенелое ущелье то ли к невесте, то ли к молодой супруге, Джудо ухватил, как сома за жабры. Он выбил контракт, оттерев остальных конкурентов, будто королевский галеон — рыбацкие шлюпки. Рядом стоял Гатс, и наемники расступались, пропуская, отходили в сторону. Потому что хрен ее знает, эту работу, — а Гатс вот он. И про него известно все.

Они получили заказ и выехали рано утром, заледеневшая, кружевная от мороза трава хрустела под копытами, ломалась, рассыпаясь в пыль. Лошади фыркали, передергивали обросшими бархатными зимними шкурами, пар стоял над ними столбом, оседая серебряным прозрачным налетом. То ли жених, то ли муж торопил, выглядывал из окна кареты, нетерпеливо тыкал кучера в спину тростью. Джудо полностью разделял его чувства. Он так же стремился как можно скорее выбраться за ворота, спуститься по скользкой тропе вниз, пришпорить коня, увеличивая расстояние между собой и городской стражей. Потому что будь это не Гатс — возможны были бы варианты. Но это был Гатс, а значит, все было очень, очень плохо. Может, и существовал в мире человек, менее пригодный к исполнению тайных злодеяний, но Джудо такого не знал. Даже вообразить себе не мог. Не пытался, опасаясь, что мозг вспыхнет от усилий и сгорит, как сухой трут, без остатка.

Тогда, когда он увидел кровь, деньги и, главное, выражение лица — эту сияющую торжеством физиономию, Джудо спросил:

— Что, мокруха?
— Нет, блядь, на пяльцах вышивал, — исчерпывающе ответил Гатс. В тот же миг Джудо понял, что нужно валить из города. Съебывать как можно быстрее, только портки натянуть — и за ворота. Потому что это Гатс. Потому что если он не оставил рядом с трупами свою подпись, то только потому, что писать не умел. А если все же умел — тогда первый же грамотный стражник откроет миру дивное знание. А мир возьмет их за задницу, и крепко возьмет.

Поэтому сейчас Джудо отбивал зубами нервную дробь, цепляясь замерзшими пальцами за гриву коня, а Гатс виновато сопел рядом, зыркая исподлобья. Пожалуй, это можно было считать извинением, вот только Джудо от этого было не легче.

— Быстро ты заказ нашел, — начал Гатс. Сам. Гатс сам начал разговор, это нужно было отметить, наверняка сейчас сдохло что-то очень огромное — может, апостол, а может, кривая на один глаз проститутка по кличке Большая Грета. Но Джудо было не до сантиментов.
— Ага. Быстро. Жизнь заставит — не так еще поторопишься. Знаешь, мне всегда было интересно, что такое сказочный долбоеб. Вот, наконец-то довелось увидеть.
— Это ты обо мне?
— Рехнулся? Что в тебе сказочного? Самый обычный. А сказочный — он вон там, в карете. Волшебный. Чудесный. Восхитительный долбоеб, которому так яйца на мозги давят, что он дал нам лошадей, работу и даже отсыплет денег. А заодно вывезет из города — а за это я бы и сам ему заплатил. Ну, если бы было чем.

— Так есть же, — простодушно похлопал по карману Гатс.
— Не напоминай! — змеей зашипел Джудо, стискивая поводья. — Нахуй эти деньги!
— Ну хочешь, я их выкину? Если тебе так будет легче.
— Деньги? Выкинешь?! Совсем ебанулся, с концами? Даже думать не смей.
— Тогда что тебе надо-то?
— Мне? Немного тишины. И расстояние между моей задницей и городскими стенами. И пиво. Много, много пива.
— Договорились. Как доедем до места — так сразу в кабак. Выпивка с меня.
— Заметано.

Мысль о предстоящей пьянке грела Джудо все это время, пока они шарили по промерзшему ельнику, проверяя, нет ли впереди засады. Конечно, ее не было, дураков морозить жопы не нашлось даже среди разбойников. Но жених был не только неудержим в страсти, но еще и осмотрителен. Точнее, трусоват. Ссыкло был жених, по малоприличному, но меткому выражению Гатса. Поэтому пылкий влюбленный настаивал на том, чтобы авангард, состоящий из лучших бойцов, прочесывал местность, расчищая карете путь. Лучшими бойцами был Гатс, а с ним трясся в седле, царапая хвоей куртку, и Джудо, потому что авангард из одно человека — это же несерьезно. Это же просто курам на смех, а не зачистка маршрута. Впрочем, оно и лучше было, наверное. Гатс, конечно, на многое способен — но Джудо все же предпочел бы постоять сзади с арбалетом. Просто на всякий случай. Вдруг чего. Арбалет, он лишним не бывает.

Так они и ломились через жесткие зеленые заросли, сбивая с иголок хрупкую белую наледь. Старательный Гатс пер вперед, как камень с горы, заглядывая под каждый куст в поисках противника, а Джудо просто дремал в седле, надеясь, что тупиц, способных в такую погоду покинуть свое теплое, сытое разбойничье логово, попросту нет. Поэтому когда сзади раздались вопли и рев, он даже не сообразил, в чем дело. Вцепился в гриву, сдерживая коня, обернулся на Гатса.

— Какого хуя, никого же…

Тот уже, закусив зубами повод, вытаскивал из ножен меч.

— Фефаф гяну. Пахади.
— Аж ты ж мать твою!.. — и Джудо пришпорил лошадь, пуская ее в галоп, догоняя стремительно удаляющегося рыжего мерина Гатса.

Он успел. Догнал, прыгнул сзади, сбивая с седла, опрокидывая на землю.

— Охренел? Пусти! Ты что, не видишь?! Там сейчас!..
— Заткнись! Да заткнись ты!.. — шепотом орал Джудо, зажимая Гатсу рот, придавливая его к земле своим невеликим весом. Гатс ерзал и пихался, но почему-то терпел, позволяя удержать себя, косился отчаянно и зло. А впереди и вверху хрустело, и чавкало, и взрыкивало сыто и довольно. Апостол нашел еду — и апостол жрал, тварь питалась, употребляла харч со всем вкусом и прилежанием. Джудо цеплялся за Гатсовы плечи, пригибая его голову к земле, и молился только об одном — чтобы не заметили. Потому что туда уже можно было не бежать, там уже все закончилось — но они-то еще живы, и есть шанс, маленький, но шанс.

А потом все закончилось. Сопение, рычание, чавканье. Задрожала земля под шагами исполинского чудовища, затрещали ветки. И все стихло. Джудо отпустил Гатса, разжал онемевшие руки и скатился на траву. Его трясло, зубы отбивали дробь так, что было слышно, наверное, за лигу. А может, даже за две.

— Ты чего это, — тихо спросил Гатс, садясь на земле и поправляя стянутую набок куртку. — Ты зачем так?
— Чтобы ты, дурак, не подох. Спасать там уже некого было. Может, если бы мы были там, если бы сразу… А так — нет, некого. Так что помер бы ты ни за грош, ни за честное слово. Герой хренов.
— Может, я бы его прикончил? Откуда ты знаешь?
— А может, и нет. Может, кишки твои сейчас на этих блядских елках бы висели. И мои, кстати, тоже.
— Твои-то чего? Я тебя за собой не тянул, между прочим.
— Гляжу я, ты правду дурак… — с некоторым даже изумление протянул Джудо, глядя на Гатса снизу вверх. — Ой дура-а-ак…
— Может и дурак, — Гатс поднялся, отряхнул штаны от раздавленной в кашу травы, — но работу свою делаю. Нам за нее заплачено.

Джудо тоже встал, потирая отбитые при падении ребра.

— А кто против? Делай. И я делаю — когда смысл есть. Кого там спасать? Ну кого, я тебя спрашиваю? Сказал бы я, что там мертвяки одни — так там и их не осталось. Только апостол. Так что толку в твоем героизме никакого, кроме безвременной кончины. Даже памяти не останется. И знать никто не будет, что два каких-то наемника в горах сдохли. А по-дурному я на тот свет не тороплюсь. И тебе, герою, не советую.

Гатс мрачно молчал, пиная промерзшие комья земли. Под ударами тяжелого сапога они рассыпались в пыль.

— Ну, чего стоишь?
— А что делать? — Гатс все так же смотрел себе под ноги, будто занимался очень важным и ответственным делом.
— Пошли собирать, чего осталось. Может, хоть кошельки этот мудак не сожрал. Или там кольца, цепочки повыплевывал.
— А если нет, за апостолом пойдем? Подождем, пока обгадится, и поищем?
— Хорошая мысль, дельная. Но не будем. Я за этой тварью не пойду, даже если она чистым золотом срать будет. С рубинами, сапфирами и изумрудами.
— Какие мы брезгливые.
— Я жить хочу, придурок.

Они собрали, что нашли. Рассыпанные монеты, серебряную брошь со шляпы, шпильки с жемчугом. Там много всего нападало, пока апостол обедал. Джудо и Гатс бродили по дороге, подбирая, что осталось, и рассовывая по карманам. Иногда перебрасывались фразами, иногда — цацками. Гатс нашел какую-то статуэтку в виде голой бабы на быке — наверное, ее везли в подарок невесте. Джудо обнаружил в кустах сваленные грудой пестрые шелковые платки. Аккуратно сложил и утрамбовал в сумку. В общем-то можно было сказать, что дело оказалось выгодным. Паршивым, пакостным, бездарным — но выгодным. Из Гризо они, как и хотели, уехали, да еще и золотишком разжились, и не только им. Жить, в общем, можно. Если, конечно, выбраться отсюда и до города дойти. Да, можно.

Вот только лошадей не было. Ни одной. Джудо пробродил по чахлому леску, тихонько посвистывая, и даже вроде бы слышал вдалеке ржание — но на ржании никуда не уедешь. Поэтому Гатс собрал провиант, — то, что не было залито кровью и годилось в пищу, — замотал его в оброненный кем-то лисий плащ. И они двинулись пешком, осторожно ступая по обледенелой траве и прислушиваясь.

Днем было нормально. Шагай себе по дороге, главное — апостола не проворонь. А вот ночью… ночью было паршиво. Костер решили не разжигать, чтобы не привлекать внимание. Забились в пещеру, Гатс вытряхнул из плаща жрачку, перекусили. На сытое брюхо мороз терпеть всегда легче. Потом Джудо расстелил лисий мех, уселся на него, похлопал, приглашая Гатса присоединиться. Тот помялся, придвинулся, косясь настороженно.

— Эй, ты чего? Вдвоем же теплее.
— Это да. Точно.

Гатс сидел рядом, деревянный, будто в задницу иголку вогнали.

— Так и будешь торчать, как башня в чистом поле? Ложись давай, укроемся и попробуем уснуть. Завтра еще весь день переть.
— Ага.

Гатс лег, вытянув руки по швам, будто игрушечный солдатик. Джудо фыркнул, пристроился рядом, прижался, сберегая крупицы тепла, поселившиеся под плащом.

— Знаешь, та банда, с которой я раньше ходил… Ястребы… Я вот думаю, их такие же твари сожрали.
— Всех?
— Да. Всех. Я по крайней мере никого из них больше никогда не видел.
— А ты что, не видел, что ли? Апостолов проморгал? — Гатс начал все же поддаваться, немного расслабился. Джудо в темноте криво усмехнулся. Надо же, такая тема — и пригодилась. Ну кто бы мог подумать.
— А я уехал. Я и еще пара ребят, за провиантом. Нужно было солонину забрать, крупу. Утром уехали, туда-сюда, следующим утром вернулись. Затмение было, мы еще останавливались, в небо таращились. Как же, чудо!
— И?
— Что — и? Возвращаемся, а там крови по колено и объедки плавают, вот как сегодня, только больше. Потом говорили, что там озеро кровавое появилось, где лагерь был. Пиздят. Никакое не озеро — так, глубокая лужа. И та через день в землю ушла, одна грязь осталась и вонь от тухлого мяса. И никого. Ни одной живой души.
— Что, вообще никого? — почему-то шепотом переспросил Гатс, горячее дыхание щекотно коснулось шеи.
— Вообще. Ни Рикерта, ни Пиппина, ни Коркуса. Ни Каски. Ты их не помнишь, знаю. Но мы дружили. Мы как семья были. Всегда вместе. А потом все пропали. Я один остался. Стою в крови по колено — и понять не могу, как же это так. Вот были — и вот нет. Не в бою погибли, не от болезней умерли. Я же наемник, я это видел. Что я, смерти не знаю? Людей не хоронил? Но чтобы так вот, сразу, все. Исчезли… — Джудо втянул через зубы воздух, задержал дыхание..
— Эй… — тяжелая рука в темноте коснулась спины, замерла на мгновение, потом продолжила движение, неловко поглаживая.
— Вот тебе и эй. Я иногда до сих пор думаю: а вдруг я сплю. Вдруг мне все это снится. Вот проснусь, а вокруг лагерь, и ребята смеются, Каска с Коркусом ругается. Лежу так вот в кровати — и глаза боюсь открыть. Потом что пока лежишь, в это вроде как верится. А если глаза откроешь — тогда все. Тогда точно все.
— Джудо… — руки сомкнулись на плечах, и Джудо потянулся навстречу, обхватил Гатса, притягивая к себе в неуклюжих объятиях. Он не любил прикосновения, Гатс. Но так трудно не трогать друг друга, когда вы лежите рядом под одним плащом, и когда вокруг темнота, и хочется выть от одиночества. И нет ничего, что спасало бы от этой темноты, от голосов, шепчущих в памяти, от мертвых лиц — кроме этих вот рук и теплого, живого тела рядом. Джудо обнял Гатса, ощущая щекой прикосновение жестких волос и шеей — отросшую за сутки щетину,
— Я знаю, ты не любишь.
— Да нахрен. Потреплю, — Гатс тихо рассмеялся ему в ухо, от этого стало вдруг горячо, почти жарко, и Джудо погладил широкую спину, жесткие, напряженные плечи.
— Ты обнимешься, как девчонка.
— А ты знаешь, как обнимаются девчонки?
— Я тебе говорил, я был с женщинами. Не знаю, что ты там себе придумал.

Джудо фыркнул.

— Ты обнимался со шлюхами?
— Отлично. Значит, ты думаешь, что мне, кроме шлюх, никто и не даст, что ли?

Джудо потянул Гатса к себе, еще ближе, тяжелое тело навалилось, мешая дышать.

— Дадут, конечно. Еще как дадут.
— То-то же. Ты где так обниматься научился, в банде этой своей? Вы там все так обнимались? Веселая у вас была шайка.
— Придурок. У меня было три сестры. Младшие. Понял?
— А чего ж тут непонятного. Я и говорю — обнимаешься, как баба.

Они лежали рядом, сцепившись, Джудо чувствовал через одежду жар чужого тела, слышал тяжелое, шумное дыхание. Эта жизнь, это биение чужого пульса рядом отдавались внутри тугими, тягучими, сладкими толчками, хотелось гладить, мягко, нежно водить руками по горячей коже… Джудо коснулся кончиками пальцев коротко остриженного затылка, повел рукой вниз, ероша колющие волоски. Гатс шумно выдохнул, как испуганная лошадь, дернулся.

— Ты чего делаешь?
— Ничего. Просто. Не надо?
— Чего сразу не надо? Если тебе… — Гатс не договорил, осекся, сбившись. Пальцы Джудо кружили по его шее, гладили, сдавливали, мяли. Потом спустились ниже, на плечи, на спину. Гатс замер, не шевелясь, позволяя себя трогать, ощупывать, изучать свое тело последовательно и тщательно, будто территорию противника на карте.
— Джудо…
— Что?

Гатс был совсем близко, если говорить, то губы касаются кожи, можно почувствовать ее солоноватый вкус, и Гатс тянется навстречу, тоже прижимается, это дружеские объятия, конечно, просто дружеские объятия, просто ночью так темно, и холодно, и пусто, так нужен кто-то, кого можно обнять.

Гатс шумно дышал ему в макушку, и Джудо целовал его шею, и челюсть, и скулу, и жесткий соленый рот. Гатс не двигался, не отвечал, но это и не было нужно — его тело отвечало само, делало все само, и делало правильно. Джудо нашарил шнуровку на штанах, дернул, развязывая узлы. Гатс приподнял бедра, едва заметно, но этого хватило, чтобы стянуть плотную ткань вниз, обнажая горячую кожу. Торопливо сдернув собственные подштанники, Джудо сжал в кулаке два возбужденных члена, двинул рукой вверх-вниз, целуя Гатса, прикусывая бьющуюся под челюстью жилку. Тот хрипло охнул, подался навстречу, подстраиваясь в лад, двигаясь в одном ритме. Джудо целовал его, не переставая скользить кулаком по гладкой, твердой, пульсирующей, будто сердце, плоти. От этого казалось, что у них одно сердце на двоих, оно грохочет в висках, бьется под губами, под шершавой, слишком грубой кожей ладони. Гатс стонал, до боли сжимая Джудо, и было нечем дышать, пальцы впивались в плечи, и наверняка завтра будут синяки, или сегодня, это же уже сегодня, это не завтра, а темп все нарастает, и Гатс вскрикивает все громче, может услышать апостол, слишком громко, и пускай слышит, черт с ним, еще, быстрее, быстрее! Гатс рыкнул, навалился сверху, и в руке стало жарко и липко, и Джудо тоже застонал, изливаясь себе на живот, горячее семя медленно потекло по коже, и он размазал его рукой.

— Вот дьявол.
— Ага. Он, — покладисто согласился Гатс куда-то в макушку.

А потом опять был тишина, и тьма — внутри и снаружи, теплая, уютная тьма ночного логова, пропахшего до последнего уголка потом и жизнью владельцев, впитавшего их, как бумага впитывает чернила. Джудо лежал, дожидаясь, пока вернется способность говорить, да и желание, двигаться не хотелось, ничего не хотелось — только молчать, растечься по плащу, лениво и бесполезно, будто кот на печи.

— А знаешь, я папашу своего убил. Насадил на меч, как поросенка на вертел. Мне тогда девять было.

Джудо замер, слепо глядя в ночь. Гатс не отодвинулся, лежал расслабленный, обмякший, и фраза эта повисла во влажном горячем воздухе, раскачиваясь, будто висельник на веревке. Гатс говорил. Дарил свою память, как дарит жених невесте убор после первой ночи, а Джудо слушал.

— Вот так запросто. Не успей я — успел бы он. Невелика разница, думаю. Что так один наемник умер, второй дышит, что наоборот. Как думаешь, это большой грех?

«А ты что, в рай собрался, что ли?» — подумал Джудо. И сказал:

— Не знаю. Богу виднее.
— Вообще-то он мне не совсем отец был. Приемный, — объяснил Гатс, будто это что-то меняло. — Я вообще сирота. Подобрали где-то под виселицей. Даже не знаю, кто моя мать была. Воровка, шлюха? А может, просто под руку подвернулась, вот и вздернули. Гамбино когда-то сказал, из-за меня. Я смерть приношу. Мать умерла, Сис умерла. Гамбино. Я по колено в смерти иду. Аж в сапоги затекает. — Джудо слушал, путаясь в именах. Он не знал ни Сис, ни Гамбино, но запоминал их, торопливо укладывая в себя, будто в шкатулку. Теперь они были и его знанием. Частичным, неполным — обломки большого рухнувшего мира. Но они теперь были, там, где раньше было пусто. А Гатс говорил. — Я иногда жду, что ты умрешь. Сколько мы уже вместе таскаемся? Полгода? Это много, наверное. Так что если Гамбино прав, ты следующий. Может, тебя я тоже убью? Поссоримся, схватимся за оружие — и готово. А может, тебя стража свинтит. Решат, что ты тоже в том убийстве участвовал. Или болезнь. Это хуже всего. Оружие можно удержать, врага прикончить. А с хворью ничего не сделаешь. Ложись да помирай. Как Сис. Так что очень может быть. Что думаешь? Может такое случится?
— Все может случиться, — осторожно ответил Джудо, провел ладонью по жестким волосам, потянул за коротко остриженный ежик, и Гатс послушно ткнулся ему лбом в плечо. — Так что теперь? Все мы когда-нибудь умрем.
— Так лучше позже, чем раньше.
— Это да. Я вот мечтаю прикончить Гриффита. До того как умру. Ну, в крайнем случае, во время.
— Очень надо?
— Очень. Знаешь, это вот все — это ведь он сделал. Не знаю, как. Это он всех убил. И его твари. То, что бродит сейчас по земле, — это все он привел. Напустил сюда апостолов, как мух в дом.
— Никто не знает, откуда они пришли. Почему ты думаешь, что знаешь?
— Потому что я видел его до затмения. Он был калекой. И видел после. Он стал богом.
— А. Ясно, — Гатс кивнул, боднул лбом ключицу. — Это причина.
— Да. Причина.

Джудо замолчал, впитывая ощущение тяжести головы на плече, впечатывая его в себя, запоминая. Запах пота, щетина, волосы, щекочущие щеку. Дыхание, которое становится все медленнее, все тише, все легче. Вскоре Гатс спал. Потом заснул и Джудо.

А утром все было по-другому. Когда Джудо открыл глаза, Гатс был уже одет, стоял у входа в пещеру. «Привет», — сказал Джудо, и Гатс не ответил. Кивнул, не поворачиваясь, забросил на плечи сумку.

— Эй, ты чего? — Джудо не понимал, сидел, сонно моргая в рассветной мутной мгле.
— Вставай. Иди пора.
— Приснилось чего, что ли?

Еще один вопрос без ответа. Пожав плечами, Джудо вылез из-под плаща, сгреб барахло, затолкал его в сумку.

— Может, хоть поедим?
— Ешь.
— А ты?

Гатс двинул плечом — досадливо, точно муху отгонял, и Джудо заткнулся. Понял. А чего тут не понять? И так тоже бывает. Дело житейское. Жалеешь, не можешь исправить — забудь. Сделай вид, что и не было. Если долго повторять, то даже поверишь. Почти. Молча дошли до города, молча поделили шмотье и цацки, молча разошлись. Все просто.

Джудо снял комнату, продал барыге брошь и надрался. Он пил три дня, иногда останавливаясь, чтобы все обдумать, — а потом опять продолжал. Когда проснулся на четвертый, выяснилось, что денег нет, тряпок тоже нет, да и золота почему-то не осталось. Джудо так и не вспомнил, куда он все это дел.

Городок оказался маленьким — затрапезная дыра, окруженная низкими деревянными стенами. Работы тут не было и быть не могло, хоть ищи, хоть не ищи. Джудо поначалу помыкался, надеясь на чудо, потом плюнул. Надо было убираться. Если свалить до снега, то есть еще шанс без приключений доехать до Акру. Тоже, конечно, не золотое дно, но все же и не такое тухлое болото, как здесь.

Последний раз Джудо обошел кабаки, разыскивая хоть кого-нибудь, кому нужны были бы руки и меч в них. Искали повара и кастеляна. Прокляв мысленно бездарно потрачено утро, Джудо вернулся на постоялый двор. Нужно собирать вещи и уматывать. Вечерь приближается — а никто не путешествует по вечерам. Потому что ночью выходят чудовища.

Гатс ждал его, сидя на полу у двери. Джудо остановился, сунув поглубже руки в карманы, чтобы не видно было сжатых кулаков.

— Ну?
— Я работу нашел. Тебе надо?
— Нет.
— Там двоих берут, я узнавал.
— Тебя, что ли, берут? Тогда тухлое дело, я сваливаю.

Гатс не обиделся. Поднялся, все так же глядя то ли в пол, то ли на свои сапоги, плюнул, задумчиво растер слюну по доскам.

— Нормальный заказ. Платят золотом. Нужны двое. Я сказал, второй будет.
— Ты глухой, что ли? — Джудо начал злиться. — Я сказал, что не пойду. Ищи кого-нибудь другого.
— Десять монет. Каждому.
— Сколько? — поперхнулся воздухом Джудо.
— Десять. Согласен? — Гатс смотрел вопросительно, уголки его рта подергивались, будто он не знал, можно уже улыбаться или пока обождать.
— Десть?! Ты охренел?! Десять?! В какое дерьмо ты ввязался?
— Ну чего ты начинаешь? Нормальный заказ. Мужик один, то ли книжник, то ли колдун. Или священник, мне похрен. Тощий такой сморчок в черном балахоне, может, даже монах. Везет какую-то статуэтку в горы, в священную пещеру. Нужно сопроводить, чтобы цацку по пути не отжали. Выезжаем сегодня, на месте надо быть к ночи.

Какое-то время Джудо не мог найти слов. Потом справился.

— Пещеру? В горах?! Какую нахуй пещеру? Единственная пещера, которую я знаю, — это капище дьяволопоклонников. И туда не надо ходить ни со статуэткой, ни без. И уж точно не в компании мужиков в балахоне, да еще и в полнолуние, ебать за ногу твою мать! Да он твои кишки по алтарю развесит во имя рогатого!
— Мои? Это вряд ли, — Гатс все же усмехнулся, причем на редкость погано.
— Запросто! Ты сам не поймешь, что произошло, тупица ты богом обиженный! Ты хоть раз чернокнижника в деле видел? Хоть одного?! А я видел! Даже и не думай туда соваться! Лучше тут удавись, сам, добровольно!
— Но десять золотых!
— Ты идешь к жертвенному алтарю с чернокнижником!
— Десять монет! На двоих — двадцать! А если дедок будет зарываться — то еще и статуэтка. Она тоже желтым блестела, между прочим. Не чугун, точно говорю.
— Гатс, — Джудо прислонился к стене, устало потер лицо. Ломило виски и затылок, в ушах гудело, будто он сунул голову в улей. А еще очень хотелось пить, а язык был — как нестиранная портянка, липкий, мерзкий и вонючий. — Гатс. Тебя ж там закопают.
— Вдвоем пойдем. Нормально будет.
— Гатс.
— Двадцать монет и статуэтка! У тебя деньги остались? Вот и я без гроша. Двадцать!
— Гатс…
— Джудо. Соглашайся.

Джудо вздохнул, прикрыл глаза, стараясь утишить басовитый гул внутри головы.

— Если я откажусь, ты же все равно попрешься? Так?
— Ты согласен?
— Гатс, мать твою… Только ты мог найти заказ от чернокнижника. Других таких везучих людей я не знаю. Может, сразу апостола поищешь? Чтобы наверняка?
— Ты согласен!
— Да. Я согласен.
— Вот и отлично. Тогда сейчас с дедом в горы, потом обратно, дня за три обернемся, я точно говорю. Продадим статуэтку, купим лошадей и двинемся.
— Двинемся? Еще куда-то двинемся? То есть чернокнижника тебе мало, у тебя обширные планы, оказывается.
— Что значит — мои планы? Ты хотел того мужика достать? Как его там? Ну так, на месте сидя, ты никого не убьешь. Это я тебе точно говорю.
— Гатс, ты рехнулся.
— Я? Глупости. Я тут вообще самый нормальный. Собирайся, пошли. Чернокнижник, пещера, бабки, мужик.
— Гриффит. — Что?
— Его зовут Гриффит.
— Да похуй. Мертвые они все одинаковые, — Гатс шевельнул плечом, как тогда, в пещере, рукоять меча согласно качнулась. — Покойником больше, покойником меньше — невелика печаль. Хватит терпаться уже, пошли. Заказчик ждет.

Джудо выругался. Плюнул на пол. Растер. Вздохнул. И пошел.

Конец.