А ты все шепчешь о войне


Название: А ты все шепчешь о войне
Автор: diopan
Переводчик: Китахара
Бета: fandom Berserk 2015
Оригинал: And Still You Whisper of the War
Размер: мини, 1885 слов в оригинале
Персонажи: Гатс/Гриффит
Категория: преслэш
Жанр: missing scene, юст
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: – Да, он тоже хочет этого, – прошептал бы Гатс – во рту было бы одновременно горько и сладко от вина и меда – и забылся бы сном, где серебряные нити сложились бы в тропу, по которой можно идти без колебаний.
Примечание: фик вдохновлен песней "April Come She Will" дуэта"Simon & Garfunkel", которая, в свою очередь, основана на потешках для детей.

В апреле пришли перемены: он видел, как цветы распускаются в мертвых землях, как колышутся всходы в полях, множа помыслы о пропитании в головах их владельцев; к ним подходили дети:

– Спасибо, господин, спасибо.

Воспоминания о далеких днях смешались с недавними, будто сговорились убедить его, что он сам хотел всего этого, что присоединил свой меч к банде по собственной воле. Ночью в палатке Гатс будет шептать во сне пересохшим, усталым языком: «Он хочет меня», – и его меч будет блестеть в темноте и взирать на него, как всевидящий глаз.

– Да, он тоже этого хочет, – прошепчет Гатс – во рту одновременно горько и сладко от вина и меда – и забудется в дреме, где серебряные нити сложатся в тропу, по которой можно идти без колебаний.

Майское солнце сияло над головами, он стоял на поле боя и издалека наблюдал за Гриффитом, чьи чистые голубые глаза следили за всем одновременно – так, словно он отвечал за весь мир и каждую мелочь в нем. Длинные волосы Гриффита струились по ветру, он быстро повернул голову, когда неподалеку пробежала лиса, проследил за ней и задержал взгляд на Гатсе. И улыбнулся, будто похлопал по плечу: «Ты хороший солдат». Гатс почти услышал то, что крылось за этими словами, – «ценный солдат». И полностью уверился в своем желании остаться.

Гатс не заметил, как настал июнь. Дни вроде бы проходили, как прежде, но появилось что-то большее, чем просто существование, – теперь была цель, и два слова звенели в ушах Гатса, как истина: цель и смысл. Когда-то это были обычные слова, но теперь он знал, он уяснил: они важны потому, что в них – ключ. И, возможно, возможно, они подойдут и Гатсу, и он извлечет из них пользу. Он взмахивал мечом.

– Не увлекайся, – предупреждал сам себя. И не слушал.

Июль был слишком жарким, навевающим дремоту; на горизонте дрожала влажная дымка, как будто воздух тоже потел, как Гатс. Лежа на поле, будто закипавшем под спиной, он смотрел, как девушка складывает лук в рассол в непрозрачном горшке, и думал, что это похоже на то, как он сам себя чувствует: как лук, замаринованный в жаре и времени. Гриффит бы высмеял его за такие сравнения. И, может, это было из-за солнца, которое напекло голову, или из-за душных, ржавеющих от жары и пота доспехов, или из-за усталости, постоянно преследующей солдата на войне, но когда Гатс услышал, что Коркус и остальные шепчутся, будто он любимец Гриффита, на миг он в это поверил.

Одним августовским вечером Гастон, Джудо и Пиппин позвали Гатса на большое празднование, и в конце концов он согласился. Он сидел там, скрестив ноги, и четко знал, где сейчас Гриффит – и вдруг это пронзило его, как ветер, подувший с равнины. Осознание было почти болезненным: в какой-то момент своей жизни Гатс стал точно знать, где сейчас сидит Гриффит, где он стоит, где он находится каждый миг. Гатс залпом выпил еще кружку настойки, и это помогло забыться – всем, что он сохранил из последних дней лета, была память о том, что однажды он прозрел, но это прошло.

Сентябрь ознаменовал начало осени. Гатс чувствовал прохладный ветерок, когда его меч разрезал воздух. Что-то изменилось в нем самом, но Гатс заметил это, только когда Гриффит, стоя рядом, слегка улыбнулся, будто поддразнивая.

– Осень – твое любимое время года? – спросил он по-мальчишески, словно собирался высмеять ответ.

И, помедлив, Гатс, сам не зная, зачем, отозвался:

– Никогда об этом не задумывался, – чувствуя странную неловкость и глядя вниз, на следы, оставленные его сапогами на земле.

Гриффит ничего не ответил и не засмеялся, а потом положил руку на плечо Гатса.

– У меня тоже нет любимого времени года, – сказал он.

Гатс назвал его лжецом и, когда они оба усмехнулись, задумался о том, чтобы и правда выбрать любимое.

В октябре шли затяжные ливни. В дождливые дни трудно становилось устраивать с другими обещанные тренировки – все время было «позже» или «завтра», не по вине Гатса. Иногда Гриффит звал его поговорить о вещах, которым сам Гатс не придавал значения. Единственной причиной, по которой он соглашался, было то, что Гриффит нуждался в слушателе, чтобы попрактиковаться в искусстве светской беседы. Он оттачивал это мастерство, как любое другое, но тут был какой-то скрытый смысл. Пусть Гатс отнекивался, когда Гриффит пытался научить его читать и писать, он – даже сонный, даже пьяный от вина и меда, – был уверен, что за словами таится нечто большее.

В ноябре воцарились дождь, грязь и зубовный скрежет. «Мне не все равно, еще как не все равно». Когда он стоял перед командиром Ястребов, лицо Каски застыло перед внутренним взором – нерушимо, так, словно никого другого в мире не существовало, даже его самого.

– Мне не все равно.

Гриффит крепко сжал его плечо:

– Я знаю, – он наклонился к Гатсу. – Я знаю, – и потом, после слишком долгой паузы или, напротив, слишком короткой, отпустил и ушел.

После того, как Гриффит исчез из виду, лицо Каски опять встало у него перед глазами, и Гатс должен был повторить вслух:

– Он знает, он знает, – чтобы это стало правдой. Голос Гриффита, утихший всего пару мгновений назад, стал уже только эхом в его сознании, и Гатс стиснул зубы, как мог, чтобы сдержаться.

Декабрь казался бесконечным, и хотя Гатс считал дни и знал, что месяц уже наполовину прошел, казалось, что ему нет конца, пусть именно этого Гатсу больше всего хотелось. Глупо, но он поделился своими чувствами с девчонкой – подбирая слова со всем старанием, но, наверное, не слишком преуспев, потому что она стукнула его, на этот раз несильно.

– Гриффит здесь, – сказала она, – он занят воплощением своей мечты.

И Гатс не смог распознать в ее голосе ту же обреченность, которую слышал в собственном, когда дул ветер, замораживая все на своем пути.

Январские ночи напролет он трясся от холода. Гатс давно не видел такой суровой зимы: солдаты получали кровоточащие обморожения, а у одного юноши отмерзла и осталась внутри сапога ступня. Ночью он бродил, потому что в палатке было слишком холодно, чтобы уснуть, и находил Гриффита под деревом. Небольшой костер освещал его черты во тьме, руки Гриффита всегда были заняты работой – он вырезал, или писал, или рисовал, но Гатс никогда не смотрел на руки – боялся, что все равно ничего не поймет. Гриффит предлагал ему сесть рядом, и Гатс не колебался.

– Холодно, – говорил он.

– Мне нравится, – был обычный ответ Гриффита, и так продолжалось до семнадцатой ночи, пока Гатс вдруг не понял, что вот уже семнадцать ночей провел в тепле.

Гатс был благодарен февралю, потому что тот прошел без холода, костров и разговоров. На поле боя он по-прежнему чувствовал себя одиноким, но быстро справился, поняв, что это и значит быть таким, как он – победителем, хорошим солдатом, человеком, на которого можно положиться. И, даже если ему претило это признавать, он пришел на помощь отряду под командованием девчонки, и она не была так уж плоха, просто немного сумасшедшая, немного безрассудная, опасная, но кто из них не таков? Он вдруг понял, что весь день не видел Гриффита, и, посмотрев на заходящее солнце, различил на его фоне знакомый силуэт. Глядя, как слабые лучи танцуют в серебристых волосах, Гатс почувствовал себя частью всего этого.

Должно быть, он поизносился к марту, думал Гатс. Может, именно из-за прихода весны Гриффит выглядел таким уставшим. Гатс потряс головой:

– Да нет, не может быть, – и похлопал его по спине: – Ты в порядке?

Гриффит тихо улыбнулся:

– Да, сейчас да, – и слегка оперся на плечо Гатса. Но его лицо было красноречивым свидетельством измождения: под глазами пролегли морщины, скулы заострились. Может, все так и есть: он поизносился, взвалил на себя слишком многое. Гриффит отрицал это, а Гатс не мог заставить себя сказать: «Просто прикажи мне облегчить твою ношу», – потому что никогда не знал, какие выбрать слова, так и не научился. Он сказал себе, что Гриффит и так все знает.

В последнюю ночь месяца он ждал Гриффита снаружи замка. Смотрел на служанок и пажей, не рискующих с ним заговорить, а они поглядывали на него – высокого, грозного наемника, всего в шрамах, с наморщенным лбом и огромным мечом. Здесь он был неуместен, и всё вокруг словно старалось напомнить об этом Гатсу: слишком высокий, чтобы пройти под аркой, слишком грязный для замка, слишком грубый для пажей и отстраненный для служанок. Старые воспоминания нахлынули, заставив Гатса бессмысленно переступить с ноги на ногу, будто он хотел их отпихнуть:

– Не сейчас, – но память не слушалась.

Сбоку, привлекая внимание, зашуршали листья, и он вздохнул почти с облегчением, обернувшись и увидев, что источник звука – Гриффит, прогуливающийся с каким-то дворянином. Похоже, он практиковался в искусстве беседы и явно преуспевал. Это ничего не значило. Гатс был здесь по собственной прихоти, торчал тут, неуместный, раздраженный тем, что сейчас увидел. Отвернувшись, он хмыкнул себе под нос и пошел прочь. Ноги унесли Гатса уже довольно далеко, когда кто-то ухватил его сзади за плащ, заставив обернуться. Он ожидал увидеть девчонку и уже приготовился к ее вечным нотациям, но это оказался Гриффит. Его глаза были широко раскрыты в насмешке, а может, это было удивление или облегчение, и единственное, что оставалось сказать Гатсу:

– Здравствуй.
– Ты меня ждал?
– Я думал, ты занят, – сказал он, глядя в небо и не понимая, почему чувствует себя таким пристыженным и раздраженным. Губы Гатса скривились в подобии улыбки, но это больше походило на гримасу, потому что, куда бы он ни пошел, его преследовал едва слышный холодный шепот: лучше бы тебе уйти, лучше бы Гриффиту никогда тебя не встречать.
– Я не занят. Пойдем, – больше Гриффит ничего не сказал, но то, как он встал рядом с Гатсом, вдруг изменило всё. Так, словно девушка, собирающая каштаны, встряхнула свой передник – и каштаны упали, а ткань снова стала ровной, белой и чистой.

Этих слов хватило, чтобы утих гнев Гатса, унялся его стыд – чтобы всё исчезло, даже он сам.

Конец.