Новый рассвет


Название: Новый рассвет
Автор: Не человек, зверь, нафиг!
Бета: Китахара
Размер: мини, 2198 слов
Персонажи:Гатс, Каска, эпизодически Ширке, Фарнеза, Серпико
Категория: гет, джен
Жанр: романтика
Рейтинг: G
Каска пришла в себя. Хоть где-то это случилось
Примечание: * Отсылка к игре Sword of Berserk, для которой Миура сам написал сценарий и нарисовал персонажей.
От автора: не способно навредить психике маленьких женщин и беременных детей.

Корабельная качка давно уже стала привычной. А незнакомый остров – пусть приветливый, но пока что ещё чужой – вызывал желание спрятаться в угол. Так ощущает себя зверь, внезапно оказавшийся в незнакомом месте.

Неудивительно, что они предпочитали оставаться на корабле в спокойные дни. Дети, конечно, резвились на суше – там, на тёплом и солнечном острове, в гостеприимстве и радушии царства эльфов, которые и сами мало чем отличались от детей. Взрослые же почти не покидали деревянных сводов кают. Им хватало забот – особенно последние два дня. Из каюты доносился женский плач, непрерывный, он то становился тише, то, наоборот, набирал силу и переходил в истеричный, полный боли крик – и боли отнюдь не телесной.

Матросы старались здесь не ходить – не из боязни, а потому, что в и без того узком коридоре им мешал рослый пассажир, сидящий на бочонке возле двери в ту злополучную каюту. Пытаться сдвинуть его с места, если бы кто-то и решился, было всё равно, что толкать железную глыбу. И никто, даже самые близкие компаньоны, не мог уговорить его хоть ненадолго сходить отдохнуть.

Гатс так и сидел здесь все двое суток, – два дня и две ночи – почти не меняя позы: упершись здоровой рукой в бедро, устремив в стену отсутствующий взгляд. Он не ел, не пил, не спал, только ждал в молчании, чутко прислушиваясь к женским голосам из каюты.

Дверь скрипнула; в тусклом свете свечи показалась Ширке. На миг женский плач стал громче, но дверь хлопнула, и все звуки снова притихли.

– Ты так и не уходил никуда? – спросила Ширке. Голос у неё был чуть охриплым от усталости. – Тебе ведь нужно отдохнуть.

Гатс посмотрел на неё – с тем самым выражением на лице, когда невозможно понять, о чём он думает. И ответил:

– По-моему, тебе самой не помешал бы отдых.

Ширке и вправду чувствовала себя усталой и подавленной – болели ноги, в ушах звенело. Хотелось лечь. Она подумала: и почему на Гатсе подобная усталость никак не сказывается? Или, может, она просто никогда и не видела его отдохнувшим?

– Ну, что у вас там? – спросил Гатс.

Ширке вздохнула. Ей показалось, будто её сдавили с трёх сторон: рыдающая Каска, нервная Фарнеза и тихий, но неумолимый Гатс. Если бы никто не мешал, оставил с Каской наедине и не наседал с вопросами...

– Ей плохо, – ответила Ширке. – Ведь сейчас она не просто всё помнит, но и осознаёт. И поэтому ей очень больно. Мы стараемся помогать по очереди, но получается очень слабо...

Гатс слез со своей бочки – как будто гора сдвинулась.
– Зря я вас послушал, – сказал он и, не обращая внимания на возражения, решительно толкнул дверь.

Тесная каюта повеяла на него горячей духотой. Ширке жарко натопила её, использовав какой-то свой трюк, и зажгла благовоние, которое, видимо, должно было успокаивать. Каска лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку; её плечи часто содрогались. Фарнеза сидела возле постели: напряжённая поза, вытянутые руки, чуть касающиеся головы и шеи Каски, – сейчас она была подобна громоотводу, пыталась забрать у своей подопечной хотя бы часть душевной боли. И, на свою беду, успешно – Фарнеза вся осунулась, сальные волосы прилипли к её щекам. Было видно, что ей с трудом удаётся держать спину прямо. Она принимала на себя всё, что могла, но страдания Каски никак не унимались.

Из угла за всем этим угрюмо наблюдал Серпико. Он достаточно хорошо скрывал свою изнурённость, однако опытный глаз мог заметить её по тому, как он вытянул ноги и склонил голову. Когда Гатс вошёл, Серпико поднял на него глаза: вроде бы обычный его скучающий взгляд, но Ширке почувствовала исходящее от него раздражение. Вся сцена его утомляла, и он не желал видеть в этом театре истерики ещё одного актёра.

Девушки тоже посмотрели на гостя. Каска, впрочем, тут же зарылась лицом в подушку. Фарнеза, слегка растерянная после нарушения концентрации, переводила взгляд с Гатса на Ширке, словно спрашивая: «А ему можно здесь быть?».

– Два дня – это тяжело, – сказал Гатс. – Хватит с вас. Идите отдыхать.
– А... а она? – Фарнеза коснулась волос Каски. – Она же страдает. Сейчас ей нужно, чтоб рядом был близкий человек...
– Вот именно, – Гатс прошёл вглубь каюты. – Я зря послушал вас в начале. Должен был сам с ней остаться.
– Как ты можешь говорить такое? – возмутилась Фарнеза. – Мы ведь тебе помогаем!
– Да, и спасибо за это, – ответил Гатс. – Я дал вам возможность. А теперь идите. Дальше я сам.

Фарнеза возразила было, но Гатс взял её под локоть и заставил подняться с табурета. Ширке оглянулась на Серпико, ища поддержки, но обнаружила, что их предали: Серпико мало того, что не возражал, так ещё и подошёл к Фарнезе и подхватил её под другую руку.
– Пойдём, – сказал он тихо.

И вывел её из каюты. Поняв, что бой проигран, Ширке поплелась следом. Она заметила, как напоследок Фарнеза бросила через плечо странный взгляд – то ли на Гатса, то ли на Каску. Этот взгляд заставил Ширке задуматься: похоже, Фарнеза не столько беспокоится за Каску, сколько не желает оставлять этих двоих наедине.

Ширке и сама испытывала двойственные чувства. Хотя не могла не признать: она и вправду сомневалась в способности Гатса справиться с рыдающей девушкой. Но... что же, бессмысленно отрицать: это касается только их двоих.

Все вышли, дверь в каюту закрылась. Гатс позволил себе немного расслабиться. Он сел на место Фарнезы возле постели. Вытянул руку, осторожно, с непривычной для себя лёгкостью сжал в пальцах горячую ладонь Каски. Девушка никак не отреагировала; уткнувшись лицом в подушку, как обиженный ребёнок, она продолжала всхлипывать.

Несколько минут Гатс сидел молча – внешне бесстрастный, неподвижный. Затем сказал тихо, словно ни к кому не обращаясь:
– Не знаю, откуда ты берёшь столько слёз.

Каска, наконец, подняла лицо, обожгла его злым неприязненным взглядом и, вырвав руку из пальцев Гатса, повернулась на бок, спиной к нему. Гатс пересел к ней на кровать. Он погладил Каску по голове, коснулся её лица, вытер горячие слёзы.

Снова неподвижность, снова безмолвие – но Каска прекратила всхлипывать. Она долго пролежала в молчании, а затем вдруг глухо спросила:
– Зачем? Зачем ты меня вытащил?

Гатс застыл на секунду. Впервые за долгое время он услышал речь Каски.

– Так жить... нельзя, – ответил он. – Это была насмешка, а не жизнь.
– Насмешка над кем? – буркнула Каска. – Надо мной или над тобой?
– Я не хотел, чтоб ты была такой, – сказал Гатс. – Без разума. Без жизни. Без достоинства.
– Достоинства?! – взвилась Каска.

Её голос, до этого глухой, как у обиженной девочки, перешёл в пронзительный крик. Каска вскочила на постели:

– Врёшь! Не думал ты о моём достоинстве! – она нависла над ним, уперев руки в бока. – Только о себе и заботился! И плевать тебе, что я чувствую! Тебе лишь бы не быть одному!
– Да, – просто ответил Гатс, глядя на неё. – Надо, чтоб было иначе?

Каска спрыгнула с кровати и одним яростным движением смела со столика все склянки со снадобьями, которые оставила здесь Ширке.

– А ты хоть задумывался о том, хочу ли я вернуться? – закричала она. – Я ведь всё помню! Всё! И до, и после!

Каска развернулась к нему. Она тяжело дышала, по её лицу катились капельки пота.

– И как, по-твоему, мне с этим жить? Это, по-твоему, жизнь с достоинством? Дурак! Эгоист!

Гатс встал, медленно подошёл к ней. Каска посмотрела на него злыми, почти безумными глазами.
– И не подходи ко мне! Не касайся меня! Ненавижу!

Гатс обнял её. Каска начала вырываться, замолотила кулаками по его груди и плечам:
– Уйди от меня! Отпусти!

На последних словах её голос сорвался в истерический визг. Каска с силой толкнула Гатса, вцепилась в его левое плечо, чтобы вырваться из объятий... и остановилась, поняв, что у него нет руки ниже локтя.

В каюте повисло молчание. Каска, забыв про злость и слёзы, в тишине ощупывала его искалеченную руку. Затем коснулась его груди – на коже, сквозь прорехи в обветшалой одежде, виднелись шрамы, свежие и старые.

– Боже, – сказала она тихо. – Что же с тобой стало...

Из её глаз брызнули новые слезы. Каска уткнулась лбом Гатсу в грудь и, словно её перестали держать ноги, медленно опустилась на колени.

– Отдохни, – сказал Гатс. – Пойдём, тебе надо лечь.
– Конечно, – сдавленно произнесла Каска. – У всех у вас один ответ: «отдохни». Как будто это что-то изменит.

Гатс легко поднял её одной рукой, словно пушинку, и отнёс к кровати. Каска, привалившись к его плечу, апатично смотрела в пространство. Её руки безвольно болтались, как плети, она даже не пыталась держаться.

– Ты ничего не понимаешь, – сказала Каска, когда Гатс уложил её в кровать и сел рядом. – И не способен понять. Тебе-то что? Тебя разве что-то сломает? У тебя на всё один ответ – махать мечом. И ни о ком, кроме как о себе, не думаешь. И никогда тебя рядом нет, если ты нужен.
– Сейчас я здесь, – напомнил Гатс.
– А с чего ты взял, что ты кому-то нужен? – зло ответила Каска и отвернулась. – Иди, как раньше, своей дорогой. Месть, мечта – чем ты там оправдывался?

Гатс не стал ввязываться в пустой спор. Он вытянул руку и осторожно, ожидая в любой миг новой вспышки истерики, положил ладонь на плечо Каски. Девушка никак не отреагировала.

Каюта вновь погрузилась в тишину. Сколько прошло времени, Гатс не мог сказать, но, когда он решил было, что Каска заснула, она вдруг сжалась в комок и затряслась в новых рыданиях.

– Эй, – тихо позвал Гатс, медленно поднимаясь на ноги.
– Боже... – выдавила Каска. – Только послушай меня. Что я несу? Зачем я говорю тебе такие ужасные вещи? Я ведь... я ведь думаю совсем другое...

Гатс наклонился близко к её лицу:
– Хватит себя мучить.

Каска подняла на него взгляд. А затем лёгким движением дотронулась до его губ, до правой скулы. Коснулась века, закрывающего пустую глазницу.

– Когда ты плакал тогда, у тебя лились кровавые слёзы, – вспомнила она.

Каска зажмурилась, ещё теснее прижала колени к груди.

– Неужели... – сказала она тихо. – Неужели история так и должна повторяться заново каждый раз? Ты так и продолжишь страдать из-за меня, калечить себя, а я буду и дальше причинять тебе боль?

Гатс аккуратно, с непривычной для себя лёгкостью, сжал в пальцах тонкую ладонь Каски. Она, в свою очередь, ухватилась за его руку, словно утопающий за соломинку.

– Прости, – сказала Каска. – Не знаю, почему так: чувствую одно, а говорю другое. Всё-таки я...

Она откинулась на подушку, обессилев.

– ...всё-таки я совершенно никчёмная.
– Ты была командиром Ястребов, – сказал Гатс. – И одним из самых сильных бойцов. Слишком много для «никчёмной».

Каска горько усмехнулась.

– «Была», – повторила она с горечью. – Вот именно. А когда пришла беда, – настоящая беда – что я смогла сделать?
– Мы живы, – напомнил ей Гатс. – Не погибли, хотя должны были. Значит, уже не побеждены.
– У тебя всё просто, – ответила Каска. – Вот бы мне так...
– На словах всё просто. А в жизни – нет.
– Ну да, - Каска уставилась в потолок.

Её дыхание выровнялось, слёзы на опухшем от непрерывного плача лице наконец-то высохли. Истерика начала сходить на нет.

– В замке того огромного рыжего человека, когда ты убил мандрагору*, – вспомнила Каска. – Я проснулась на миг. И мне показалось тогда, что я просто очнулась от плохого сна. Как же хочется, чтобы это был сон!

Она пошевелилась, затем подтянула руку Гатса к лицу, прижала к щеке.

– Хотя всё это и правда было сном, – сказала Каска. – Вот я проснулась. А сколько уже времени прошло? Сколько всего изменилось? Совсем другие люди, и места чужие... И даже ты другой.

Эти последние слова, прилетевшие из сумрака, заставили Гатса повернуть голову.

– Какой же?
– Раньше о тебя можно было обжечься, – сказала Каска. – А сейчас... Огонь не стал слабее. Но ты как будто научился управлять им. Спрятал его внутри, стал высвобождать лишь тогда, когда надо.
– ... Если бы, – отозвался Гатс после недолгой паузы.
– Послушай, – Каска поднялась с подушки и прильнула к нему плечу. – Давай забудем, что произошло между мной и тобой, когда я была... ну...
– Забывать нельзя, – ответил Гатс. – Всё равно, что прятать голову в песок. Но...

Он обнял Каску за плечи.

– ...нельзя вечно плакать о прошлом.

Каска какое-то время молчала, размышляя.

– Пробуждаться было больно, – призналась она. – Казалось, будто я вот-вот свихнусь заново. А вот теперь, когда здесь ты... то всё стало легче.
– У меня точно так же.

Каска вдруг усмехнулась. Гатс, поражённый, ещё сильнее повернул голову, чтобы увидеть единственным глазом: неужто улыбается? И правда – уголки губ Каски поднялись вверх, а в её взгляде вдруг появилась искра. Гатс поймал себя на мысли: а ведь он уже привык к глупому, отсутствующему выражению на этом лице. Неужели смирился? Нет, ни за что!

– Ой! – пискнула Каска, когда он сильнее стиснул её в объятиях.
– Никогда больше не отходи от меня, – сказал Гатс.

Каска положила голову ему на плечо.

– Вот мы и прошли через это, – произнесла она. – А что дальше? Что нам делать теперь? Ведь ты... ты ведь по-прежнему хочешь отомстить?
– Успеется, – ответил Гатс, и Каска удивлённо поглядела на него. – Теперь меня волнует другое.
– Что?
– Тот мальчишка, – сказал он, – которого мы видели в полнолуние. Он ведь не просто так приходил. Он наш?
– Да, – Каска кивнула. – Похоже, ты стал совсем по-другому к нему относиться.
– Он ходит где-то один. Мы должны его найти.

Каска вновь тихо засмеялась.

– Надо же, каким ты стал, – сказала она. – Тебя не узнать.
– Всё изменяется со временем, – сухо отозвался Гатс.

Веселье Каски улетучилось столь же быстро, как и пришло. Она вздохнула – с тоской, но уже светлой.

– Я скучаю по нему, – призналась она. – И, конечно, я хочу его найти. Хочу, чтобы мы все были вместе. Больше всего на свете.
***

Утро встретило их усталыми, но умиротворёнными. Больше они и не разговаривали в эту ночь – незачем, ведь самое главное было уже сказано и понято. А вопрос о том, как жить дальше, даже не обсуждался. Они уже видели свою цель.

И напрасно остальные думали, будто путешествие подошло к концу, будто самое трудное позади. Ведь, сами того не ведая, эти люди раскрутили свои собственные шестерни судьбы.

Конец.